Я царапала под диктовку адрес его электронной почты. Совершенно уверенная в том, что никогда не стану ему писать. Так или иначе, это был странный звонок из прошлого, из непроглядного тумана, из одиночества, из затерянной где-то в городе телефонной будки. Это был звонок человека, придавленного грузом разросшихся у него в голове сложных мыслей, непригодных для существования идей. Он не поразил меня историей о том, что «все отлично» иногда случается. От его звонка целый день было грустно. И еще больно, от своей неожиданной, ненужной лжи.
Но вот о чем я еще подумала. Все равно надо позвонить, если чувствуешь, что это необходимо. И никогда не нужно стесняться. И не бояться, что тебя не поймут. Я подумала, что лучше позвонить, если чувствуешь, что это необходимо. Лучше позвонить, чем вечно носить так и не набранный номер телефона и свой долгий невысказанный телефонный монолог внутри.
Есть одно особое место возле метро: в шести минутах торопливой ходьбы, в восьми минутах, если прогуливаться не спеша. Там ларек овощной. Там круглосуточный пластмассовый кубик-магазинчик с холостяцкими заливными в прозрачных пластиковых упаковках. Там заляпанное, неказистое на вид, одноразовое по ощущению строение, где продают чебуреки и лаваши. Там палатка с курами гриль, а также времянка, где возникает вчера аптека, сегодня – салон связи, завтра – ремонт часов. И еще там несколько кочующих ларьков окружают крошечную треугольную площадь. Она-то и есть особое место. Пустошь великая.
Внизу горбатый тусклый асфальт, наверху бесформенные плевки облаков. Шумят машины в проулке, гудят в пробке на проспекте. А прохожие, как и везде, торопливы, насуплены. Шаркают их подошвы, цокают каблуки. Полощутся на ветру шелка, свистят-свингают джинсы – по крошечной площади, по сокровенному месту снуют ускоренные, усердные люди: от метро, к метро, к курам гриль, к магазинчику дисков, к неказистому заляпанному строению, за теплыми лепешками, к овощным ларькам.
То дождь поливает крошечную площадь. То над ней вьются снежинки, предвещая Новый год, поблескивая, подразнивая и легкомысленно обещая чего-то. Ночью, в свете лампочек и одиночки-фонаря асфальт поблескивает как нейлон, как нефть, как черные тени для век, как новенькая косуха, как скат (на самом деле эти сравнения можно продолжать до бесконечности, так что присоединяйтесь). Лужи разливаются и исчезают. Три желтые сливы катятся, за ними вприпрыжку скачет котенок с рыжим пятном на боку. Старушенция в зеленой мужской куртке продает подосиновики. Другая старуха в пуховой кофте вылавливает вареную кукурузу из закутанной в тряпки кастрюли. А прохожие все бродят, ковыляют, снуют по своим делам от метро, к метро, к овощным ларькам. Кто-то бурчит на ходу в наушник. Кто-то уютно запахивается в ангорский кардиган. Но однажды, посреди пыльного треугольника крошечной площади, под низким байковым небом, среди прохожих, под моросящим дождем возьмет да и остановится человек. Куртка его разметалась. Рубашка на нем тухлая. Под ногтями у него земля. Ботинки его стоптаны. Джинсы его мятые. В тусклых клоках волос, похожих на покинутое гнездо, хозяйничает сквозняк. Щеки его небриты. Разит от него потной человечиной, усталостью и водкой. Остановится человек. Застынет, пошатываясь. Будет сосредоточенно и удивленно всматриваться перед собой. Замрет, недоумевая. Станет усиленно моргать и легонько трясти головой, будто разом забыл что-то важное. А точнее, вдруг растеряется человек подчистую, рассеется повсюду и все на свете одним махом забудет. Все, чего хотел он, ради чего жил, что любил, чего боялся, что берег, чего жалел, – по неизвестному волшебству в один миг выпустил, утратил и будто бы весь в себе запнулся.
И вот стоит он посреди крошечной площади, беспомощный, отупевший, пустой и испуганный. Ничего не может понять. Ничего не может вспомнить. И, тем более, совершенно не способен чего-либо сообразить. Мычит, шатается, пытается срочно что-нибудь уяснить: про себя, кто он такой, про все вокруг, что это и к чему оно, про смысл и куда надо идти, и как же так все получилось, и что надо-то, а и зачем оно ему. И что дальше. И что же теперь. Ничего не понимает человек. Ветер прошибает его насквозь, пронизывает с запада на восток, просвистывает с севера на юг. И уносится ветер кружить ржавые листики тополей во дворах. А человек все стоит: снаружи – на площади среди ларьков, изнутри – пребывая вообще нигде, в опустошительной и страшной пустоши окраинной. И будет он там, пока его кто-нибудь не толкнет. Пока его кто-нибудь не заставит очнуться, не расколдует пинком грубым, не вернет выкриком сиплым из одури великой, из мгновенного пробного небытия обратно в пасмурный сентябрьский четверг, под небо, которое не безбрежно, не бескрайне, а строго огорожено окном пластиковым, кругозором утомленным и сроком жизни.