Издали я всегда узнаю легкий, но немного косолапый, с вульгарной кривизной, с червоточинкой, шаг Розы. И черную шаль, словно кружева-укусы изъели ей плечи. Она живет в соседнем доме. Возможно, ее окно как раз то, в котором по ночам не задернуты шторы и догорающей голубой звездой светится экран компьютера. Или это оставленный на ночь телевизор мигает и поет, оберегая сон Розы, отгоняя от нее пугающую и тревожную тишину. Мигает и поет, создавая ощущение, что кто-то еще есть в ее маленькой пустой квартире, что кто-то еще присутствует и шепчет, вымаливая Розе завтра, новый день, еще один день, целый день.
Машина неслась мимо подмосковных вилл из красного кирпича, перемежаемых деревеньками с почерневшими перекошенными заборами, за которыми столетние избушки утопали в зарослях сирени, черемух, вишен. В черно-зеленой листве крючковатых яблонь шумели на ветру войлочные завязи не толще мизинца. На обочине всех без разбору облаивала маленькая псинка, колесоногая и бесстрашная. Звонкое и назойливое тявканье заглушал хрипло тарахтящий трактор, ревущий навстречу грузовой фургон с рекламой вафель. Из радио трещали дискохиты двадцатилетней давности, возвращающие в застойное безвременье. До отказа набитый рейсовый автобус отъехал от станции, направляясь туда, откуда я только что уехала. Где меня уже нет. Где на моем месте сейчас возникло кратковременное и пока что обратимое небытие. Две старушки в мутных платочках и бесформенных хламидах застыли возле продовольственного магазина, что-то выясняя друг у друга. Вокруг деревенского рынка образовалось столпотворение мечущихся людей, скопился хвост гудящих машин, ожидающих очереди на поворот. Доносились крики, галдеж, детский рев, отрывки песен, дым чебуречной. На месте пустыря за неделю возник каркас будущей церкви, похожий на скелет таинственной птицы. Мелькали цветы и овощи. Ковры и картонные коробки. Среди раскаленных на солнце автомобилей сновали рабочие в комбинезонах, подростки в полосатых ветровках. Вдруг это показалось повсеместно знакомым, заученным наизусть. Все это уже отпечаталось, существовало во мне именно таким, каким и было всегда, каким и будет впредь. А на самом деле оттенки машин, вариации лиц, отзвуки песен мало что добавляли в предсказуемую придорожную картинку, которую я заранее знаю с самого детства.
Машина вырулила из толчеи поселка на дорогу, обрамленную по сторонам искристо-изумрудными полями шумящих трав. На фоне монотонной августовской зелени жизнь явила себя отчетливо вызревшей, оформившейся до мелочей, исследованной от корки до корки. Со всеми перепадами счастий и неудач, с необходимостью расплачиваться за легкость, за беспечность и получать изящные недорогие подарки за самоотречение, за старания. Жизнь показалась изведанной, распробованной до привкусов, почти скучной. Правила поведения, правила правописания, пользования, приличия, игры, дорожного движения выучены наизусть. И, кажется, лазейки, обходного пути, возможности вырваться и стать кем-то другим больше не существует.
Двигатель оглушительно ревет, сжигая бензин. Навстречу несутся грузовые фуры, внедорожники, легковесные городские автомобильчики, мотоцикл, пустой ритуальный автобус. Мелькает пунктир разделительной полосы, похожий на линию разреза или склейки двух серых лент дороги. Взгляд скользит по глади поля, смирившись с вечным повторением, с вереницей мельтешащих в незначительном разнообразии дней, лиц, событий, поступков. В этот момент почти полного отчаяния утопающей в череде однообразных и неудивительных мгновений жизни, в этот момент почти окончательного смирения со всем происходящим, на самой середине поля, в изумруде травы неожиданно возникает сияющий, мечущийся из стороны в сторону пушной огонь лисьего хвоста. Лиса невесомо и стремительно пересекает поле, чуть прижавшись к земле, пугаясь оглушительного рева автомагистрали. Она замирает, прислушиваясь, потом снова струится сквозь траву, прыгает по кочкам, вырисовывает своими движениями юркие целеустремленные зигзаги. Ее быстрый, слаженный бег заставляет выпустить из головы все продуманное, все решенное, любые смыслы, любые выводы. Все теряет силу. И я превращаюсь во взгляд, завороженно наблюдающий путь лисы. Я изумляюсь, как же она бесстрашно прыгает и крадется по полю, по опасному и шумному миру совсем одна. Неумолимое пламя лисьего хвоста мечется и вьется в изумрудной траве, напоминая дрожащую улыбку всевышнего, напоминая снисходительную ухмылку лукавого. А еще нитку, вышивающую на неведомом языке приглашение следовать ее примеру: красться и бежать, метаться и прыгать, вырисовывать своими движениями по миру непредсказуемые и непостижимые зигзаги, чтобы не скучать, чтобы превращать всех, кто рядом, в зачарованный и внимательный взгляд, в ум, панически ищущий разгадку лисы, толкование встречи с лисой.