Одно из моих любимых развлечений стоит всего 136 рублей. Я врываюсь в «Макдоналдс» в самый час пик, когда пластиковая коробочка заведения кишит голодными людьми, сонными уборщицами и запахом картошки фри, бессовестно растравляющим голод. Обычно я встаю в беспокойную толпу, пытаюсь терпеливо ждать, созерцая затылки, вытянутые шеи и трепещущие в предвкушении обеда кадыки. Через пару минут от раздражения начинает казаться, что земля крутанулась против часовой стрелки. В следующее мгновение хочется извести по окружности парочку обойм. Потом спастись бегством. И все же я дожидаюсь, терпеливо подхожу к кассе, заказываю филе-о-фиш и чай. Потом беру горячую картонную коробочку, сжимаю стаканчик и отправляюсь искать свободное место. Даже лучше, чтобы за столиком старательно пережевывал гамбургер кто-нибудь еще. Я присаживаюсь на свободное место, нос к носу с незнакомыми людьми. Мы все старательно не замечаем друг друга, сосредоточенно разворачиваем свои чизбургеры, самоуглубленно жуем вишневые пирожки, ковыряемся ломкими пластиковыми вилками в салатах.
Два месяца назад я обедала с наемным убийцей, худым сумрачным мужчиной, у которого был музейно-взбитый кок 50-х годов, а кожа на щеках из-за оспин напоминала расплавленный воск. Он медленно и вдумчиво поглощал чизбургер, насупленно следил за окружающим, будто с минуты на минуту ожидал выстрелов и облавы. На мгновение я представила, что мы давно женаты. Что мы – пара нелегалов, русских выходцев из Таджикистана, бывшие инженер и учительница, бездетные, битые жизнью, уже увядающие люди с бляшками атеросклероза на венах от частого употребления маргарина и макарон. Мы сидели за маленьким столиком друг напротив друга, я представляла, что мы – пара бесцветных людей с хронической усталостью, затаенной злобой и постоянным напряженным молчанием. Поскорее проглотив последний кусочек филе-о-фиш, я покинула заваленный обертками пластиковый столик. Мне было радостно оставлять одну из своих нежелательных, несостоявшихся жизней. Я почти парила, убегая от нее с легким сердцем, ничего не потеряв и ничего мудрого оттуда не вынося.
В следующий раз я снова обедаю в час пик, снова подсаживаюсь к незнакомым людям. Должно быть, со стороны мы напоминаем семью уставших друг от друга служащих. У мальчика-одуванчика в кофте с капюшоном звонит мобильный. Он полушепотом зачитывает что-то из блокнота. Женщина под сорок, завернутая в синтетическую бордовую шаль, смотрит в окно, разжимает ладонь, будто выпуская на свободу синюю стрекозу, или мне просто хотелось бы, чтобы так было на самом деле. На сцене появляется старушенция в синем плюшевом платье и мятой фетровой шляпке. Она медленно и устало бредет мимо обедающих, вылавливает из мелькания-трепыхания глаз мой любопытный взгляд. Она ставит рядом со мной на стол высокий стакан молочного коктейля. Швыряет рядом висящие на веревках за горло тушки двух белых голубей. Кряхтя, морщась и всячески привлекая внимание, старуха усаживается на высокий стул напротив меня и ворчливо изрекает, что все же в нас очень много неправильных, невыполнимых желаний. «Да-да, много бестолковых желаний, бессмысленных и убогих, которые трепыхаются в каждом, – она подчеркнула, – в каждом из нас, терзая изнутри, разрушая внутренности, вызывая бессонницу и болезни. Видишь ли, милочка, – продолжает старуха, обращаясь исключительно ко мне, – есть желания, исполнение которых не сделает нас счастливыми, есть глупые навязчивые блажи, впившиеся в мозги, будто пиявки. Не находя выхода, не встречая исполнения, они снуют у каждого внутри голодными шакалами, бешеными кометами, превращая своего обладателя в отрицание. Из-за этого в мире каждого из нас постоянно происходят какие-нибудь странные вещи. Умирают звезды киноэкрана. Рушатся крыши плавательных бассейнов. Хромает экономика. Поезда сходят с рельсов, падают самолеты, горят леса. Все это из-за нас, не умеющих справляться со своими жестокими, бессмысленными желаниями, исполнение которых ни к чему не приведет. С желаниями, которые превращают нас в присоски, в пустышки, отнимая силы, радость и любовь у вселенной».