Частенько я замечаю, как по тропинке вдоль пятиэтажек идет невидимка-женщина: ссутуленная, невзрачная, тихая. Торопливо шагает, изо всех сил стараясь быть незаметной. С годами она превратилась в стеснение, в сожаление, в боязнь. Кажется, больше ничего от нее не осталось. Чуть позади или чуть впереди нее шествует существо. Скорее всего, ее сын. Человек. Даун. Он весело и оживленно шаркает по тропинке, осматриваясь по сторонам, разглядывая балконы. Что-то мычит себе под нос. С пугливым интересом всматривается в лица бредущих навстречу людей. Наверное, для него каждая прогулка – большое событие в жизни. А сжатая, сдавленная, притихшая женщина ускоряет шаг, старается обогнать его, не смотрит по сторонам и обреченно движется сквозь дворы.
Обитает в нашем районе квадратная бабулища в шерстяном зеленом платочке, похожая на постаревшую девушку с советского плаката: «Не болтай!» За ней всегда покорно ковыляет плешивый, почти квадратный пес. На ходу, с авоськой в руке, сурово направляясь в обшарпанный хлебный киоск, бабулища-не-болтай всегда что-нибудь бормочет, грубит, возмущается, произносит обреченные, обращенные ко псу монологи. Такое поведение бабулищи-не-болтай не раз служило основанием для догадок, что в пса, вследствие некачественного питания, злых чар, зависти или окраинных будней постепенно превратилась ее соседка, уборщица подъезда, старшая сестра, бывший любовник или муж. Я тихо, почти неслышно иду за ними, стараясь подслушать, на что жалуется, на что сетует, на кого затаила обиду бабулища-не-болтай. Но ее слова всегда уносит окраинный ветер, окрашенный сизыми выхлопами и ржавчинками кленовых листьев.
Каждый год в феврале у меня обостряется недостаточность бога. Я начинаю испытывать непереносимую, острую его нехватку. В начале февраля, едва проснувшись, я шепчу: «Господи, я иду искать тебя». И начинаю усиленные поиски. Пытаюсь расследовать, где он прячется на этот раз. Из чего состоит. Как происходит. Каждый год, в феврале, я не могу смириться с пустотой вселенной. И отчаянно ищу повсюду.
Здесь имеется в виду, конечно, не тот бог, которого принято находить в каждом из нас. Не уютный вымышленный бог, которым можно утешиться в будничной жизни с ее перепадами счастий и неудач. Не ускользающий человеческий бог-во-мне, который на самом деле – боязнь смерти, боязнь боли, опасения за близких, страх бед.
В середине февраля у меня обостряется недостаточность объективного бога. Того, который был, есть и будет, независимо от нас. Который не имеет ничего общего с религией, моралью, человеческой фантазией. Который к нам равнодушен, ничего не принесет, ничегошеньки не подарит, зато существует, простирается и нанизывает на себя вселенную. Не исключено, что в феврале, в ответ на мое отчаяние, настоящий и независимый бог возникает и концентрируется где-то неподалеку, перекатывается в одном из ящиков письменного стола. Или отсиживается в недавнем прошлом. Прячется, приглядывает за мной, сдерживает смех. И каждый год, в феврале, мне надо обязательно найти его снова. Чтобы весна наступила. Чтобы жить дальше.
Мои прошлогодние поиски помогли понять, что бог – совершенно случаен, он заключается в полнейшей окрыляющей бессмысленности. Он может оказаться где угодно. Но, как правило, скрывается в самых неожиданных местах. Там, где его меньше всего ожидаешь. Поэтому, с самого начала февраля, я специально заводила будильник на полчаса раньше. Каждое утро я лежала, перебирая в памяти прошлое и настоящее. Я обследовала знакомые улицы, здания, квартиры, кабинеты, купе, чуланы, подвалы и чердаки. Я искала очень старательно. И вот наконец-то вчера я снова нашла бога.
На этот раз он прятался на бабушкиной кухне детства. Тогда почти в любом кухонном гарнитуре был узкий шкаф от пола до потолка, его называли колонкой. У колонки были узкие дверцы, их распахнутые створки придавали шкафу сходство с готическим собором. Бабушкина колонка была серо-голубого цвета, в неразличимую крапинку. Внутри – пять полок, застеленных старой клеенкой. Если послюнявить палец и провести по любой из полок, под клеенкой, на пальце оказались бы хлебные крошки, крупинки соли, сахара, перца и порошок какао из зеленых советских пачек. А еще – случайное зернышко желатина. Неуловимая поземка просыпанной муки. Медная горчинка позабытой копейки. Это и было привкусом бога. Почти абсолютным доказательством его существования.
Бог таился на каждой из полок колонки. Скрывался в трещине деревянной солонки с потемневшим рисунком. Особенно отчетливо бог прятался в фарфоровой сахарнице без крышки. В шершавом месте откола ручки сахарницы бог существовал как никогда, простираясь на многие световые годы вселенной, нанизывал ее на себя, совершенно не пытаясь влиять. Еще бог был в конфетнице, состоявшей из хрустальной вазы и скрипучей медной оправы с пятью ножками. Эта медная оправа конфетницы была венцом бога, его пятиконечной короной, в одном из лучей которой скрывался скатанный в трубочку фантик конфеты «Коровка».