— Сколько здесь минут, скажи?
Я молча смотрел на него.
— И то верно, я и забыл, — согласился Гевор. — Но ответь, этот ответ я хочу услышать.
— Четверть часа, — подсказал я.
— Хороший глазомер, — согласно кивнул маг земли. — Итак, четыре оборота в день. Всего четыре. Так я оцениваю твое терпение и выдержку. Я сам выбрал себе границу. Час, это все, что будет в моем распоряжении, всего шестьдесят долгих минут и тридцать костей твоей руки.
Он перевернул часы.
Големы молчаливо подступили ко мне, один, подобно гранитным тискам, сдавил мое запястье, второй, будто скобой прижал мою руку к поверхности стола.
— Теперь молчи, — приказал Гевор и слегка ударил по мизинцу…
Теперь мною владело мучительное ожидание, и я частенько просыпался среди ночи не только от усилившейся боли или всхлипов Марики, но сдавленный ужасом того, что песок в часах не заканчивается. Он сыпется, и песчинки трутся друг о друга будто шипение змея, но их бесконечное количество, они будто возникают из ничего. Именно так, я видел во сне не кровавые картины и не сосредоточенное лицо Гевора, но эти песчинки времени, которое преследовало меня везде.
С первого дня пыток я ничего не ел, лишь пил, потому что после проведенного с Гевором времени такие подвиги мне были уже не по силам. Попытка съесть что-то утром, когда боль немного ослабла, привели к тому, что мой завтрак оказался на полу во время нашей следующей встречи. Это было ужасно и не имело никакого смысла, лишь доставляло еще большие мучения.
Надо сказать, что нас кормили хорошо и поили чистой, горячей водой, иногда добавляя в нее мяту и лемонграсс, но в сыром холоде подвала это было как нельзя кстати. Каждый день на полу меняли траву на свежую, а ведро выносили достаточно часто, чтобы мы не мучались запахом собственных испражнений. В какой-то степени это заботливое отношение было насмешкой надо мной и моим лицемерием, попыткой заставить нас поверить, что мы сами виноваты в том, что происходит. Я понимал, что правду можно попробовать вытащить из меня одним махом и, если я не умру, когда он будет отрезать мне нос и уши, или кастрировать, я, наверное, заговорю, не в силах заставить свое сердце замереть. Но Гевор от чего-то медлил.
День ото дня все повторялось, он приходил утром, хмурый, с легким состраданием во взгляде, сопровождаемый двумя неизменными големами, не нуждающимися ни в еде, ни во сне. Он отпирал дверь, и мы шли в ненавистный тупичок, а после кажущегося вечностью часа я сам возвращался обратно, сдержано прощался и, дождавшись щелчка замка, заходил в свою маленькую клетку. К этому времени на полу уже лежали свежие травы, дразня обоняние сильным ароматом сока, и от этого запаха меня мутило еще больше. И я даже не мог смотреть в тот угол, где на небольшом раскладном столике стоял свежий графин с водой или исходил ароматным паром высокий чайник с длинным носиком; лежали фрукты и мясо.
Все это оставалось пустым, как и попытки Марики сделать что-то для меня. Мне кажется, настал момент, когда у нее закончились слезы. Она каждый раз помогала мне лечь и поудобнее устроить замотанную чистой тканью со свежими пятнами крови руку, и неторопливо смачивала мне губы водой, потому что знала, что я не могу пить. Капля за каплей она вливала в меня жизнь, терпеливо ожидая, когда мне станет немного легче. С каждым днем мне становилось все сложнее возвращаться из болезненного забытья, а сон мой стал поверхностным и наполненным бредовыми снами, от которых не оставалось даже обрывков, когда я приходил в себя. Эти сны заставляли меня метаться, и Марика теперь частенько не спала ночами, не давая мне биться в конвульсиях, а сжимая в своих объятьях.
Порою я слышал собственные стоны, сгорая в пламени лихорадки, но проснуться не мог…
— Зачем вы это делаете с ним?! — закричала Марика, и я с трудом разлепил склеенные коркой гноя глаза. — Неужели вы готовы на все, лишь бы вырвать из него то, что всех нас уничтожит?!
— Что ты знаешь об этом, девочка? — мягко спросил Гевор. — Быть может, оно лишь уровняет шансы. Сделает его не властителем мира, а всего лишь еще одним хранителем знания. Почему ты так веришь магам материка, девочка? Веришь, что они никогда не воспользуются этим знанием в собственных целях? Не значит ли, что единолично владея тайной, они имеют над нами бесконечную власть? В этом ты не видишь опасности? Знания одного — это сила, которой сложно что-то противопоставить.
— А если вы не сможете его удержать? Умения в неловких руках несут смерть, даже я это понимаю! Это как ураган, который не слушается твоих слов! — я хотел одернуть Марику, но за время сна губы так слиплись, что я не смог произнести и слова. — Они сдерживают его, они его не выпускают. Демиану нет дела до власти, но ты калечишь именно его! Самого достойного из тех, кого я знаю. Ты не видел, как под его руками затягиваются раны, не видел, как он в одиночку заставляет воду скрепиться коркой льда, чтобы только корабль не утонул! Это зависть движет тобой, но блоха никогда не превратится в бабочку! Ты боишься его, признайся!