— Поешь, — он пододвинул ко мне столик с едой. Мягкий сыр, горячий бульон с размоченной лепешкой.
Меня мучила слабость и головокружение, я многие дни ничего не ел, но, как и прежде, борясь с жестоким голодом, прежде всего сделал несколько осторожных глотков воды, потом отпил немного бульона и отвернулся. Мне хорошо известно, к чему может привести поспешность в пище после длительного голодания.
— Моя рука все еще при мне, — сказал я утвердительно, прислонившись спиной к стене.
— Да, — Гевор казался рассеянным, будто его ум занимало что-то другое. — Я потрудился остановить отмирание тканей на некоторое время, но теперь меня переполняют сомнения. Учти, если ты ничего не сделаешь, Демиан, я уйду и, клянусь Богиней Милосердия, больше не приду! Я передам тебя Риффату с его бурлящей огненной силой. Он, как и Лааль, поспешен и испытывает бурю недовольства. Да, по его мнению, я ничего не достиг.
— А сам ты как считаешь?
— Ты сломаешься, Демиан, — пообещал Гевор. — Моя цель была сохранить тебе жизнь, но добиться правды. Риффату будет все равно. Он придет с охотой, уж поверь. Ты и Мастер для него будто кость в горле. Он бы выжег вас обоих, если бы не я и не Лааль. Он без промедления отсечет тебе все лишнее — уши, нос, — зная, что они не важны для твоей жизни. Он лишит тебя глаз, и та боль, что казалась невыносимой, станет лишь рябью на тихой воде. То чувство, что коснулось тебя своим дыханием, когда я упомянул о необходимости отсечь руку, перерастет в настоящее понимание. Риффат будет жесток настолько, насколько бывает беспощаден огонь, пожирающий все на своем пути…
Иногда мне кажется, он может сжечь даже камни своей неутолимой яростью. Его суть схожа с нравом Гуранатана. Вулкану нет дела до блох, облепивших его бока, он выдыхает жар и лаву, которая истекает, будто живительные соки и очищает его склоны. Так и Риффат: он считает себя инструментом, способным очистить землю от таких, как ты. И я уже ни чем не смогу тебе помочь.
— Уходи, — сказал я жестко, глядя ему в глаза. — И не терзай себя больше.
Гевор резко подался вперед и наградил меня хлесткой, звонкой пощечиной, от которой во рту появился неприятный железный привкус, а по подбородку из уголка треснувшей губы скатилась струйка крови. Я криво усмехнулся, думая, что все это для меня не внове. Я снова и снова прокусывал губы, когда Гевор работал над моей рукой; они просто не успевали подживать.
— Ты понимаешь, что говоришь, глупец?! — зашипел маг, и я удовлетворенно подумал, что мне удалось вывести его из сочувственного равнодушия. Впервые передо мной сидел настоящий человек, отбросивший в сторону маску. И ему действительно не хотелось отдавать меня в руки палача, который убил бы меня или заставил говорить за считанные часы. Так они считают. Гевор до сих пор верит, что если меня начать резать на куски, я стану кричать о драконах и непременно раскрою все секреты бытия, передам им в руки тайны, которые сделают их бессмертными и всесильными. Но что я могу предложить Гевору на самом деле? Я могу сказать ему: хочешь стать таким, как я? Тогда умри. Иди туда, где в горах ждет своего времени яйцо Древнего. Когда он родится, будь рядом, как и другие. Дракон сам выберет, кого убить и сожрать, чтобы написаться кровью и жизнью и, быть может, как считают маги, пониманием, а кого просто убить, чтобы подчинить себе.
— Понимаю, Гевор, — согласился я глухо. — Уходи. Эхо того, что ты делаешь, меняет тебя, и эти изменения не идут на пользу. Ты говорил, что поступаешь со мной сдержано из уважения, но и я не хочу видеть тебя таким. Ты пробовал меня на крепость многие дни, ты смотрел на меня участливо и доказывал всякий раз, что я сам виноват, а ты — лишь жертва происходящего. Я поверил тебе Гевор! Высшие тебя возьми, я виноват в том, что позволил сунуть себя в этот подвал! И я заплачу за свою глупость! И я заплачу сполна.
— Знаешь, ты свихнулся, — сообщил мне маг земли, качая головой. Он казался подавленным. — Я раз за разом предлагаю тебе спасти свою жизнь, сохранить свое тело, но ты отклоняешь мои щедрые предложения. И я начинаю понимать, что дело не в твоей жажде сохранить тайну, но в чем-то другом. Страхе или слепом фанатизме, помутившем твой рассудок. Что-то ломается в человеке, когда он готов отрицать желание жить. В манере наших предков было такое: детей, на ранних годах жизни обнаруживающих признаки нерационального поведения приносить в жертву Гуранатану. Такие как ты, если только не находят в себе достаточно хитрости, умирают, так и не познав мира.
Я правильно понял Гевора, и тихо спросил: