Големы подтащили меня к дальней стене, усадили, а потом притянули здоровую руку к кольцу, вделанному в каменную кладку. Вышло так, что я сидел, прижавшись к стене, а рука моя была вытянута над головой, и не было никакой возможности защитить лицо, глаза и рот от назойливых насекомых.
Но големам этого показалось мало, они сняли приманку и стряхнули мух на пол, после чего убрали мясо в мешок и уволокли его прочь. Обезумевшие мухи, лишившись пищи и оказавшись в замкнутом пространстве, в которое они, верно, все это время слетались через узкие окна подвала, совсем одурели. Они облепили меня, ползали по щекам и шее, щекоча своими лапками кожу, трогали хоботками кровавое месиво, в которое превратилась на этот раз ни чем не прикрытая рука. Боль, которую они причиняли, была не такой уж и резкой, но стала наваждением, ужасным проклятьем, терзающим мое сознание. Они не позволяли мне сосредоточиться, их жужжание ранило сознание, а прикосновения заставляли встряхиваться, будто я собака. Секунды той ночи были такими же плотными и неторопливыми, как во время пыток. Я чувствовал ток времени каждой клеточной своего существа, особенно остро понимая, что мы способны столь явственно чувствовать его, лишь подвергаясь мучениям. Вот она — граница вдоль настоящего бессмертия при жизни, но вряд ли кто-то пожелает провести собственную вечность, снося истязания, причиненные умелыми руками палачей.
Лишь углубившись в размышления, я смог отвлечься от нападок мух и отстранить боль; звенящая гулом множества крыльев тишина вокруг и внутри меня растворилась в мыслях, принося негу и облегчение, куда лишь подобные отголоскам звука пробивались воспоминания о боли.
Теперь я понимал, что мое время истекло. Понимал, что изменение, которое наступило сегодня — ничто. Впереди меня ждет настоящая боль и, конечно же, очень скоро я лишусь правой руки. Чтобы не думать об этом, я представлял, как возвращаются драконы и начинается хаос. С ожесточенной мстительностью мой разум рисовал, как внезапно Марк и Ночной проносятся над вершиной Гуранатана, выжигая склоны горы, деревни и порт своим похожим на вулканическое дыханием. О, как бы мне этого хотелось! Слепая ярость и жажда причинить боль переполнили меня… и я остыл. Разом заледенел от мысли о том, во что превращаю самого себя.
— Никто и никогда не должен расплачиваться за чужие ошибки, — сдержано объявил я жужжащим мухам, понимая, с облегчением, что все закончилось. Словно я успел остановиться на самом краю пропасти и отвернуться от нее.
И все же, если прилетят драконы, есть вероятность спастись. Быть может, учителя испугаются Древних и, не способные совладать с ними, приклонят колени.
Как бы не так. Гевор сказал мне: мы предоставим им другого человека или убьем. Тогда, даже если драконы появятся, меня и Мастера уничтожат в первую очередь, им не нужен такой риск.
Больше всего меня пугает готовность Лааль убить дракона. Убить дракона — как это жутко звучит, но многие охотники за славой мечтают о подобном, сидя у камина или хвастая в залах таверн. Их послушать, так сотни драконов полегли от их страшных ударов, их сапоги сшиты из драконьей чешуи, а дома украшены чучелами рогатых голов. Никого не волнует, что голова моего Мрака даже в дверь не пройдет. Разве что в самую большую, что закрывает проход во дворец Серетили. Помню эти двери: огромные, окованные железом полотна уносятся на невообразимую высоту, где сходятся в одну точку. Никакой резьбы, лишь выглаженные, вылизанные дождями доски и изгибы железа, делающие их крепче каменной стены. Эти створки так велики, что кажется, им не страшны ни тараны, ни стенобитные машины.
Сам замок внушает трепет, и все же Морской Бастион в сотню раз красивее и теплее, чем это чудовищное нагромождение гранитных плит. В Форте есть жизнь, улицы увиты плюющем, а в вазонах распускаются цветы. У маленькой швеи, что держит лавку недалеко от конюшен, в кадушке растет шелковая яблоня. Женщина тщательно обрезает ее осенью так, чтобы дерево не становилось слишком большим. Когда я впервые увидел это, мне подумалось, что зимой яблоня погибнет, потому что кадушка была не так уж велика, но весной деревце зацвело невозможными, алыми цветами, и его лепестки и вправду походили на шелк. Осенью яблоня наградила хозяйку маленькими, но дурманяще ароматными яблочками, собранными в грозди, будто вишенки. У них медовый аромат, я сейчас отчетливо чувствую его, будто только что проглотил сочную мякоть прямо с косточками…
Я плотно сжал зубы, борясь с внезапно нахлынувшей болью. Теперь я уже не мог понять ее. Исходила ли она изнутри или снаружи, была физической или душевной. Я весь превратился в комок оголенных нервов, куда ни тронь, везде обосновалась боль, заполняющая собой все пространство.