Матросы, будто подчиняясь настроению Мархара, действовали вяло и без сноровки. Они тянули тросы и ослабляли узлы неторопливо, с явной ленцой. Я все смотрел на воду, шарил взглядом по поверхности, но, как и прежде, не мог преодолеть границу и проникнуть в глубину. Раздел воды и воздуха был для меня непреодолимой преградой. Я давил на него, чувствуя, как неохотно прогибается под моим вялым напором этот рубеж, но преодолеть подобное сопротивление было мне теперь не по силам. В последнее время я все чаще сталкивался с собственным бессилием. Я мог биться и кричать, закованный в браслет отрицания, и так же мог бессильно скулить, глядя на ровную морскую гладь. Вдоль горизонта со всех сторон, отпущенные моей волей, сходились тучи, и казалось, они окружают нас, суля что-то зловещее. Я с ужасающей ясностью вспомнил видение из другого мира, когда ветер нес в нашу сторону бестелесную смерть времени, жаждущего превратить все живое в пепел, в крупицы сухого, перетертого жерновами мгновений песка.
С шелестом развернулся парус. Я провел ладонью по глазам, пытаясь стереть жуткое воспоминание. Конечно, это не помогло, только выдавило влагу из слезящихся глаз.
— Демиан? — тревожно позвал Ален.
— Чего тебе? — все мои внутренние переживания вылились в этот хлесткий, похожий на удар, вопрос.
— Что-то всплыло…
Глава 13. Сторожевой
Маяк Широкой бухты был возведен в незапамятные времена на маленьком каменном выходе, который получил гордое название Сторожевой и означал опасную для судов вершину подводного хребта.
Само слово маяк на многих наречия означает также «дарующий ориентир и надежду». Нет для моряка вещи желаннее, чем увидеть на горизонте отблеск горящего маяка после многих дней пути и лишений. Этот свет манит так же, как манит волна прибоя, когда ты замираешь на берегу.
— Там, за бортом! — крикнул Ален.
Мархар, терзаемый нетерпением, резко повернувшись, нырнул в воду. На меня внезапно нахлынуло чувство эйфории, той самой, которую ощущала Шаоша, находясь там, внизу, но во сто крат более сильное, всеобъемлющее и вязкое. Рядом со мной пошатнулся Мастер, упали на палубу все до единого матроса, будто куклы, у которых легким движением ножа отсекли поддерживающие нити. Не издав и стона, с марсовой площадки рухнул следящий за горизонтом Лару, глухо ударившись о доски. Я смотрел, как из-под его головы быстро растекается густая лужа крови, и не шевелился. Спасти моряка означало раскрыться навстречу чужеродной, пропитавшей каждый грамм воздуха, магии, а это было равносильно смерти. Единственное, что мне оставалось, это смотреть в замершее лицо, сохранившее отпечаток радости, которую Лару испытал перед самой смертью.
Сполз к моим ногам Ален, его взгляд остекленел. Мастер с видимым трудом поднял руки и принялся с удивлением разглядывать свои пальцы, словно видел их впервые.
— Вот это да, — сказал он тихо. — Демиан, я искушен. Я раздавлен. Без дракона любое дуновение захватывает мое сознание. Слышишь?
Я слышал и, так же как и Мастер, с трудом осознавал себя. Эйфория состояла из движения, я ощущал его каждой клеткой своего существа в токе крови по венам, в учащенном биении сердца, и только закованная в броню чар часть моего тела оставалась все такой же глухой и пустой, давая мне место для самого себя.
И все же я, так же как и другие люди на Эстолле, превратился в нить, которую всеобъемлющая сила вплетала в полотно собственной воли. Чары отрицания, нанесенные на мою кожу, походили на привязанный к пряже крюк, который, не проходя в петли, цеплялся и оказывал сопротивление. Это ставило меня в выигрышное положение по сравнению с Мастером, которому приходилось преодолевать стремительное течение чужой силы.
Шорох и движение, они накатывают волнами. Высшие! Это похоже на откровение. Я, наконец, способен понять, ощутить то, о чем с таким жаром говорил мне Мархар. Время. Чистое время. Время жизни и время смерти. Время счастья и грусти, любви и боли. Поистине смертельный груз подняла из морской глубины Шаоша. Она, дикарка, взошла на борт Эстоллы, чтобы послужить мне, руководствуясь какими-то легендами, и мне никогда теперь не узнать, что это было на самом деле: чей-то умысел, вручивший в наши руки страшное оружие, или попытка нас погубить. А, быть может, чистейшей воды случайность…