Я ощущал необычайный, давно забытый или вовсе незнакомый покой, всепоглощающий, наполняющий тело негой и желанием просто жить. Безопасность и успокоение казались всеобъемлющими, и мне оставалось только плыть в бесподобном течении настоящего великолепия.
Я повернулся и взглянул на одну из служанок, что делила со мной ложе, поймал озорной прищур карих глаз с подкрашенными золотой краской длинными стрелками, делающими эти глаза похожими на кошачьи, задержался на пухлых, темных губах. За моей спиной раздался приглушенный смешок, и ласковая рука настойчиво скользнула под тонкое покрывало из небесного шелка.
— Это лучшее, что может подарить утро? — спросил я у девушек, но тут в комнате кто-то нервно кашлянул.
Я согнул ногу в колене, вновь переворачиваясь на спину, перехватил руку служанки, вынул ее из-под покрывала и положил себе на грудь. Девушка смотрела на меня с нескрываемым упреком, будто я отнял у нее мешок конфет и не утрудился пояснить, за что подверг ее столь суровому наказанию.
— Демиан, — отодвинув тканевый полог, с пылающим от смущения лицом напротив широкой кровати с резными, вырезанными в виде рыбин опорами, стояла Марика. — Демиан, пожалуйста! Мне очень нужно с тобой поговорить!
— Девочка, — сказал я резко, — неужели это не может немного подождать?
Служанки, будто сговорившись, одновременно прыснули со смеху, придя в восторг от слова «немного».
— Пожалуйста, мне нужно поговорить с тобой сейчас! — казалось, Марика вот-вот заплачет.
— О, Высшие, — тоскливо пробормотал я, и сказал уже громче: — Я сейчас подойду.
Стремительность, с которой Марика отпустила полог и отчетливый вдох облегчения сказали мне о многом. Девушка была напугана.
Я погладил по головам служанок, ощущая под пальцами шелк каштановых волос, поцеловал ту, что печально опустила голову, в бархатные губы, и на секунду замешкался, не в силах прервать поцелуй. И даже когда я отстранился, ее притягательные немного раскосые от подводки глаза сковывали мой взгляд, не давая подняться.
— Дети, — со вздохом сказал я, чтобы хоть как-то разорвать эту чарующую красотой картину. — Мы должны ставить заботу о них превыше своих желаний.
Я выскользнул из окружения двух совершенных тел, оглянулся, но девушки, будто наказывая меня, обнялись и слились в нежном поцелуе.
«О да, — невесело подумал я, — здесь ждать меня никто не будет».
С пола я подхватил темно-синий халат, встряхнул — это была мужская, простая вещица как раз для такого случая — накинул на плечи, затянул пояс и замер на мгновение, успокаивая разбушевавшееся тело. Тихий сладостный стон из-за спины толкнул меня прочь, я поспешно отодвинул полог и, сопровождаемый вызывающим смехом, вышел в соседнюю залу.
Марика сидела за длинным столом из выбеленного дерева, скромно примостившись на краю одного из просторных плетеных кресел. Весь ее вид говорил о напряженном ожидании, она не притронулась к еде, которой был обильно заставлен стол. Прозрачные хрустальные графины были наполнены розовой и желтоватой водой, винные бутыли с закупоренными воском горлышками только и ждали, когда их откроют, чтобы налить содержимое в высокие украшенные серебром и самоцветами кубки. Грозди винограда и незнакомых мне мелких оранжевых фруктов лежали на изысканных деревянных блюдах, а мясо было разложено на тончайших тарелках с ажурными краями. Еды здесь хватило бы на десятерых, но в зале никого не было. Свет проникал через узкие щели вдоль стен. Падая на пол, он попадал на зеркальные полоски и устремлялся внутрь помещения, рассеиваясь тканевыми пологами.
Марика не пошевелилась при моем появлении, ее левая рука с силой сжимала ножку кубка, пальцы побелели и, если бы он был сделан не из метала, а из хрусталя, то девушка непременно раздавила бы его. Щеки и даже уши, торчащие из-под коротко остриженных волос, пылали, и сейчас она более чем когда-нибудь походила на ребенка.
Я сел напротив нее, налил себе в кубок ароматизированной воды, поднес к губам, вдохнул приторный аромат… и отставил.
— Девочка, — спросил я напряженно, — ты пила здесь воду?
Она помотала головой, но на меня не взглянула.
— Нас не стали бы травить, — сказала она тихо.
— Ты главное не пей, тут какие-то дурманы, — я облокотился локтями о столешницу, вздохнул, посмотрев на почти зарубцевавшуюся рану на предплечье, провел вдоль нее пальцем, ощущая там, где уже сошла корка, молодую мягкую кожу. Еще мгновение назад мне казалось, что все невзгоды минули, что тело существует для того, чтобы дарить радость и наслаждение, но вот легкая боль растеклась от раны, и передо мной вновь дыбятся морские валы и в темноте они предстают доисторическими чудовищами, способными проглотить тебя и отправить в пучины мира.
— Они бы не стали нас травить, — повторила Марика. — Это их гостеприимство.
— Или культура, совершенно верно. Быть может, они употребляют эти отвары, чтобы лучше отдохнуть или забыться сладостью грез, но ясный ум никогда не бывает лишним. Зачем ты позвала меня?
— Прости, я помешала тебе, — тихо всхлипнула Марика. — Но я, я не могла по-другому. Ты только не злись…
— Как давно мы дошли до Тура, девочка? — ощутив тревогу, спросил я.
— Минул шестой день, как мы здесь. Ты так долго спал, я боялась, ты вовсе не проснешься. Дори Мастер довел корабль и выкинул его на берег, оставил нас на борту и уехал с этими чародеями. Потом прибыло много стражи, повозок и рабов, они взяли с корабля все, что можно было увезти. И взяли тебя. Меня не хотели брать, но я не отставала, сказала, что если ты очнешься, а меня не будет рядом, то ты разгневаешься. Что ты без меня не обходишься. Они… так пренебрежительно смотрели на меня.
Эти женщины, они приходят каждый день и растирают твое тело, чтобы мышцы не теряли силу. Они заставляли меня уходить, но я все равно наблюдала… чтобы они не сделали ничего дурного.
Я едва сдержал улыбку, не зная, дать ей подзатыльник или поблагодарить, а девушка продолжала:
— Две ночи назад сожгли Бегущую. Она была похожа на пылающего оленя, охваченного искрами. Если подняться на верхнюю террасу женского дома, весь порт отлично виден. Бегущая прогорела еще до рассвета, обрушилась в воду головнями и затянула весь Велинерц дымом.
— Девочка, не печалься, — прервав затягивающееся молчание, сказал я мягко, — ты же помнишь придания. Если погибнет большая часть команды, корабль надобно придать огню, иначе он наполнится мертвыми душами.
— Это же детские сказки! — возразила Марика. Краска медленно сходила с ее лица, и я заметил, что она здорово загорела. Ее волосы немного отросли и едва заметно вились, да и одета она была в длинную тунику, перехваченную под грудью тонким пояском. На голых ногах были сандалии с украшенными жемчужинками ремешками.
Мучимый жаждой, я приподнялся, взял одну из бутылей из темного стекла и принялся ножом счищать с горлышка воск.
— Сказки или нет, кто знает? — сказал я задумчиво. — Древние не просто так совершали обычаи, они руководствовались веками мудрости своих предков.
Я справился с бутылью и понюхал — легкое игристое вино из ягод было как раз кстати, и я налил его в один из хрустальных бокалов, любуясь тем, как с шипением пузырьки устремились к поверхности. — Зато теперь, если дать волю фантазии, — сказал я и сделал большой глоток, — можно представить, что погибшим морякам в ином мире будет на чем вновь ходить по волнам. Теперь им нет нужды скитаться, ища острова-пристанища.
Мы помолчали, я подлил себе еще, чувствуя, как легкое опьянение коснулось разума. Я съел несколько кусков холодного мяса с блюда, а потом, внезапно вспомнив, спросил:
— Марика, а где Мастер? Я бы хотел поговорить с ним о наших дальнейших планах.
— Он с женщиной… тоже, — девушка запнулась. — Все время с ней и не хочет уделять мне время. Она околдовала его, Демиан, она ублажает его…
— Марика? — позвал я насмешливо. — Что удивляет тебя? То, что Мастер — мужчина?
Я видела, как на ее щеках вновь расцветает румянец.