Он резко развернулся и вышел, не заперев за собой решетку, будто приглашая меня выйти в объятия големов, словно ища повод для еще большей жестокости. И все же это было не предложение побега, не помощь, в которой я отчаянно нуждался, но очередная холодная насмешка. Гевор внезапно лишил меня той надежды, с которой день ото дня я ощупывал брошенные на пол травы, пытаясь найти твердый стебель или ветку, чтобы попытаться отомкнуть замок.
«Ну конечно он знал», — глядя на приоткрытую решетку, сказал я себе и вновь углубился в изучение браслета.
Я кричал от боли. Может быть, впервые в жизни.
Больше не было песочных часов и такой желанной последней песчинки, не было ни смысла, ни сил молчать. Теперь передышки приносили лишь дополнительные муки, потому что раз за разом возвращали меня к действительности. В умелых руках Гевора вода превратилась в беспощадного, разгоряченного палача.
Нет смысла доказывать, что говорить начинают все — у каждого есть собственный предел. Свой я переступил, и теперь кричал, выжигая из легких воздух, пока мою руку свежевали и обваривали. Гевор в тот день превзошел себя. Он был сосредоточен и суров как никогда, но, поджав губы, старался не встречаться взглядом с моим слезящимися от боли глазами.
Я был себе противен, когда наполнял подвал хриплыми воплями, мечтая лишь о том, чтобы сознание угасло, но когда боль достигала апогея, маг земли останавливался, отходил в столб света, словно надеясь, что лучи смоют с его кожи липкий налет того, что он делал. Тогда его равнодушные каменные монстры разжимали мои сведенные судорогой челюсти и вливали в глотку немного ледяной воды. Остатки выливали на голову, приводя в себя. Потом Гевор возвращался и тихо спрашивал, не готов ли я рассказать ему занимательную историю о магах. О Высшие! Я говорил! Говорил о материке, рассказывал об ордене Немых и о том, какая угроза повисла над нами, а он морщился и вздыхал, качая головой.
Он хотел знать бесценные тайны, и мои путанные, торопливые слова не утоляли его голода.
Прошла, должно быть, целая вечность, когда Гевор вдруг остановился и замер, будто прислушиваясь.
— На сегодня с тобой все, — наконец сказал он, скривившись. — Я бы еще задержался, но есть дела…
До меня донесся тяжелый, глубокий рокот. Земля и здание вместе с ней содрогнулись, зашелестела, ссыпаясь из какой-то щели, копившаяся там годами пыль, или, быть может, растертый в песок от движения глыб, камень.
— Опять Гуранатан, — маг земли почесал гладкий подбородок. — На Туре давно уже не должно быть ни единой живой души, знаешь ли. Вулкан в своей ярости готов всех превратить в пепел. Его желанием здесь остались бы только лавовые поля, застывшие черными скульптурами. И никого живого. Засыпанные жирным пеплом берега и вскипающие воды прибоя.
— Ты его успокаиваешь? — через силу выдавил я. На самом деле, мне было все равно, но этот вопрос от чего-то вырвался из моей груди.
Гевор усмехнулся, одарив меня насмешливым взглядом. Ему показалось, я хочу задержать его.
— Сегодня вулканом займется Риффат, ты хочешь, чтобы я остался?
— Мне все равно, — покривив душой, сказал я, уже проклиная себя за неосторожный вопрос.
— Ну что ж, я не буду торопиться, — он едва заметно шевельнул рукой, отпуская големов. Те отшагнули назад, давая моему телу облокотиться на спинку стула. Я бы лучше лег. Я готов был скрючиться под столом и забыться сном, но снова и снова разделял свои чувства, отгоняя боль и слабость, ходя по тонкой грани, через которую мне не было хода. Любое неосторожное движение приводило к тому, что браслет отрицания просыпался и раздавал свои жестокие болезненные удары.
— Я родился на Туре в день, когда извергался Гуранатан, — маг земли был будто рад, что наша встреча заканчивается на другой ноте. — Так говорила мать. Он залил своим расплавленным дыханием весь северо-западный склон, и мать была вынуждена спасаться бегством из маленькой деревни, от которой остались лишь головни. Думаю, для женщины на предельном сроке это был тяжелый путь, и она разродилась очень быстро. Тот пожар уничтожил скот в загонах, жилища и тех, кто не успел убежать. Потом я посещал те места многие годы спустя, — он сплел руки на груди, будто отгораживаясь от меня, и посмотрел в потолок. — И видел, как раскапывают останки, чтобы похоронить их должным образом, но находят лишь угольные отпечатки. Риффат говорит, это быстрая смерть, ведь жар расплавленной лавы невероятен. Меня такая смерть всегда пугала.
— Нас приютили родственники по отцу, — покачавшись на стуле, продолжал Гевор. — Мне повезло, это были достаточно обеспеченные люди, не было нужды продавать меня или мать в рабство. Я рос в семье и молился священному огню, как того требовал обычай, и просил Богиню Милосердия о том, чтобы миновала нас чаша гнева Гуранатана. Это очень распространенная молитва, который знает каждый на Туре с самого раннего детства.
Вместе с соседскими детьми мы бегали за черными петухами и ловили ожереловых змеек, часто выползающих из джунглей, а потом запускали их в подвалы и глядели, как те душат пойманных мышей, пробирающихся поживиться из мешков риса.
Я и сейчас помню Катасту, пухлого болезненного сына визгливой старухи — это был ее последний ребенок. Она ужасно над ним тряслась и всякий раз врывалась в наши веселые игры, стараясь его уберечь от ссадин и ушибов. Мне казалось, именно поэтому Катаста такой странный, замкнутый и застенчивый. Над ним было весело потешаться, он всегда так занимательно удивлялся тому, как мы издевались над ним… А потом его принесли в жертву.
Странное и непонятное зрелище придания огню. Нас заставили смотреть, и мать объяснила, что Гуранатан свел мальчика с ума и потому его нужно было вернуть великому вулкану. Мне хватило ума спросить, почему взрослые решили, что Катаста сумасшедший, и она рассказала, что он слышал ночами голоса и не таился этого…
— Варварство, — не сдержался я.
— Возможно, — с охотой согласился Гевор. — Но как бы то ни было, этот случай спас мне жизнь, научив молчанию. Чем больше я молился, тем чаще ощущал движение под собственными ладонями, когда преклонял колени перед священным огнем. Я чувствовал землю, а однажды проснулся с криком от жуткого сна. Мне снилось, что вершина вулкана вдруг разорвалась, и огромное облако раскаленного дыма катится вниз, спекая все живое в единую серую массу. Те, кто не превратился в пепельные силуэты в глубине острова… те, кто искал спасения в прибрежных водах, они тоже погибали на моих глазах, потому что вскипали отмели, и смерть людей была еще страшнее.
Гевор окинул взглядом помещение, остановился на мгновение на моем лице, потом вздохнул. Я видел, что эти воспоминания не тяготят его, гораздо большее беспокойство магу причиняют раздумья, но я не мог понять, что вызывает у него сомнения.
— Не подходящие сны для двенадцатилетнего мальчишки, — с легкой иронией заключил Гевор. — Они так поразили меня, что я, потеряв голову, бежал прочь из дома. Я направился вглубь острова только чтобы погибнуть как можно быстрее, а не вариться заживо в испаряющейся под берегом воде. Та ночь была темной, но я знал дорогу и бежал туда, где пастушки кормили своих тощих коров. Как сейчас, так и тогда, я плохо видел в темноте, и остролист изрезал мне кожу, а камень, о который я споткнулся, разбил пальцы так, что я едва шагал.
— Но я шел, и знаешь почему? — он не стал ждать ответа и продолжал: — Я чувствовал небывалое напряжение, какое испытывает перезрелый плод перед тем, как лопнуть. Я был единым целым с островом в ту ночь, я разделял с ним то давление, что было готово уничтожить все вокруг. Ты можешь думать, что по сравнению со стихией, я мог вобрать в себя лишь каплю. Но этой капли оказалось достаточно, чтобы удержать мощь Гуранатана в стенах его склонов.