— Давай… обмотаю, — голос дрожал. — Рёбра сломаны.
— Как тебя зовут?
— Милава.
Она стала обматывать. Пальцы холодные, мелко дрожали. Ткань пошла вокруг груди — туго, плотно. Замерла. Глаза уставились на левый бок — туда, где кожа старая, в морщинах. Рёбра под ней сухие, проступали острее, чем справа. Будто тело старика, пришитое к молодому. Милава выдохнула, перекрестилась.
— Говоришь, сил набирается?
— Да. — Добромир выдохнул, голову запрокинул к стене. Глаза закрыл.
— Что это такое?
— Лихо это. — Он взялся за свои колени, пальцы сжали ткань.
— Откуда оно взялось?
Староста смотрел себе под ноги. Голову опустил низко. Руками зачерпнул землю с пола. Пропускал сквозь пальцы.
— Пришло ко мне, когда молод был. Беден я был. Босяк. Дочь моя с голоду умирала — маленькая совсем, пять годков. Жинка ещё раньше померла, родами. Остались мы вдвоём. Деревня наша выживала с трудом — поля не родят, скотина дохнет, люди пухли от голода. А дочь моя… — Голос дрогнул. Он сжал землю в кулаке. — Горела вся. Жар, кашель, губы чёрные. Я её на руках носил, молока просил у соседей — никто не дал. У самих ничего.
Добромир разжал кулак. Земля посыпалась.
— Сижу ночью у неё, плачу. А на стене зеркальце висело — маленькое, мутное, от мамки ещё осталось. Глянул в него — а там не я. Там я сижу в доме богатом, едой завален. Стол ломится. Деревня вокруг цветёт, люди мне кланяются, любят меня. И голос из зеркала: «Отдай дочь. Я сделаю тебя богатым. Деревню твоей. Никто голодать не будет». Я согласился. С отчаяния. Дочь умерла к утру.
В подвале тихо, только дыхание Милавы да капли дождя где-то наверху.
— А потом дела пошли. Сперва купец забрёл, заплатил щедро. Потом гончары пришли, кузнецы — деревня поднялась. Я богатеть стал. Дома отстроил. Жить стали хорошо. Все вокруг голодали — а мы нет. Торговцы сами шли, богачи заезжали. Только уехать я не мог. Пробовал — ноги отнялись. Отрезали. Лихо не пускает. Пока я тут — деревня живёт. Уйду — всё рухнет. Так и сижу. Двадцать лет. С деревянными ногами. С зеркалами по всей деревне.
— Оно тебе сказало окна повсюду поставить и зеркала?
— Да.
— Раз всё хорошо, то зачем тебе избавляться от него?
— Ты посмотри. — Добромир ухмыльнулся, задрал халат выше колен. Деревяшки стукнули о доски. — Это же не только я такой. Всем, кто хоть раз пытался уйти из деревни, ноги отрезали. И руки. Сколько уже сгубилось людей. А новые приходят — им нравится тут. Сытно, тепло, работа есть. Женятся, детей рожают. А как только за околицу шаг — всё. Убежать пытались. Наши, деревенские, в лесу находили их. Без рук. Без ног. Лихо не отпускает. Никого. Как только решил остаться здесь, всё.
— Что ему с этого?
— Почем знать мне. Говорит, уговор такой был. Вот и живи…
— Почему попадали все, когда тварь явила себя?
— Страх. — Добромир потёр лицо ладонями. — Ударяет в ноги, в руки. Падаем и двигаться не можем. Дезертиры приходили однажды, хотели разжиться. Попадали все. Тварь выбежала, затоптала всех. Пятеро с ума сошли, наши. Другие, кто бежать пытался, — в лесу остались. Не убежали. — Он поднял голову, посмотрел на меня. — Но ты стоял.
— Стоял.
— Значит, и убить его можешь?
— Кто знает. Если оно раньше не убьёт меня. — Я оперся о стену. Потрогал перевязанные рёбра. Боль стрельнула в бок. Скривился чуть. — Лихо — это не чудище. Это не бес. Это судьба. Которую человек сам навлекает на себя. И она не радует.
— Судьба, значит… верно сказано… — Добромир опустил глаза. — У нас нет голода. Болезней. Тишь и спокойствие. Да вот только…
— Да уж.
Я прикрыл глаза. Дышал мелко, осторожно. Земляная стена холодила затылок. Милава сидела в углу, обхватив колени.
— Тварь бьёт телом, парализует страхом, а тело можно порезать. Пытается затоптать, но долго вне отражений находиться не может, — я почесал бороду. — Да и зубы такие, что череп расколют.
Милава взялась за голову, закачалась из стороны в сторону.
— Добромир, может, тебя убить — и всё спадёт?
Староста поднял голову. Лицо вспотело, глаза растопырил на меня.
— Хотя нет. — Я оттолкнулся от стены. — Ты просто повод. А нужно ему что-то другое.
Глава 7. Лихо
В подвале стояла тишина. Земляные стены глушили звуки. Воздух тяжёлый, воняло сыростью. С потолка свисали корни — тонкие, сухие, как мёртвые жилы.
Добромир сидел, отвернувшись к стене. Спина сгорблена. По щекам текли влажные дорожки. Капли скатывались в бороду, застревали.
Милава держалась за голову. Пальцы сомкнулись на волосах. Не двигалась. Глаза открыты, смотрели в земляной пол. Дышала тихо, поверху.
Снаружи — ничего. Будто деревня вымерла. Я сидел у лестницы, привалившись спиной к холодной глине. Серп лежал на коленях.
— Добромир, — сказал я.
Его голова дёрнулась.
— Ты говорил, что Лихо лишает ног и рук тех, кто пытался сбежать.
— Да. Говорил.
Милава приподняла голову.
— Те, кто наблюдали за наказанием мальчишки, — все целы.
Добромир дышал глубоко. Ноздри раздувались. Глаза в пол. Руками обхватил колени.
— Как ты встретил Бояна и Хоря? — добавил я.
— Они… ну… они пришли. — Староста нахмурил брови. — Наёмники. Пришли, я нанял… чтобы дела всегда шли хорошо… но…
Милава кинула на меня взгляд — сквозь сальные волосы.
— В какой момент? — уточнил я.
— Будто всегда были тут. Я уже и не припомню.
— А Милава? — Я посмотрел на неё. Она сидела не шелохнувшись. — Как она стала твоей служанкой?
Добромир поднял глаза. Рот открылся. Всматривался в неё — долго, будто впервые видел. Глаза щурил, бровь дёргалась. Слеза катилась по щеке.
— Лукьян, — сказала Милава. — Скажи, почему все падают от страха, а ты нет?
— Милава… зачем ты… — пробормотал Добромир.
— Потому что тварь воздействует на дух. Она отражает то, что у человека внутри, и искажает это в угоду себе. — Я смотрел ей в глаза. — У меня духа нет.
— Как нет? — Добромир поднял голову.
— Когда я был младенцем, мою душу принесли в жертву.
Староста сглотнул. Девушка продолжала смотреть — не моргая.
— Значит, она у тебя когда-то была…
Воздух гуще. Давил на грудь, на виски.
— Это тебе не поможет, — сказал я. — Лихо…
Её зрачки застыли на мне. Волосы не шевелились, закрыли пол-лица. Добромир переводил взгляд с меня на неё и обратно.
— Лукьян, что ты… — выжал из себя староста. Слеза блеснула на щеке, покатилась в бороду.
Я провёл пальцем по его щеке. Вытер. Потёр влажный палец о другой. Милава улыбнулась.
— Что это значит, Лукьян? — спросил Добромир. Голос дрогнул, сорвался в шёпот.
— Это значит, что нет никакой деревни. Такая огромная тварь, живущая в зеркалах, рассеивающая жителей в момент выхода, чтобы убить. А сейчас оно сидит перед нами.
Добромир посмотрел на Милаву. Лицо побледнело — серое, как зола.
— Но как? — Губы его затряслись. Он подполз ко мне, вцепился в рукав. — Тут нет зеркал…
— Слеза.
Девушка склонила голову набок, прижала колени к груди.
— Выйди отсюда. Я выпотрошу тебя. Ты, наверное, гнилой внутри.
— Милава… ты… — Добромир сглотнул.
— Воздух такой спёртый тут. Скоро кончится. — Её рука дрогнула. С пояса вышел нож.
Она бросилась на меня одним рывком. Я сжал её запястье у лица. Староста отполз к стене. Она смотрела на меня, оскалившись. Шея вытянулась длиннее — кожа натянулась, позвонки проступили. Вцепилась зубами мне в шею.
Боль. Зубы сомкнулись, потянули кожу. Я вставил ей пальцы в рот — она прикусила их, хрустнуло. Второй рукой вцепился в челюсть, сжал до хруста. Рот раскрылся. Отцепилась.
Я отодвинул её. Схватил за горло и ударил о стену. Глина осыпалась. Её повело — руки упали. Ещё раз. Ещё. Тело рухнуло на пол, распласталось. Кровавый след на стене. Ноги бились в судорогах.
Староста перекрестился.
— Господи. Всё кончено?
— Нет. — Я потёр палец, жгло. — Оно снаружи. Надо идти.