Горислав сел на коня. Сбрую рванул резко.
— По дороге жрать будете!
Утром вышли к Велижу.
Город стоял на холме, над рекой. Стены дубовые, высокие, в два обхвата. По углам — башни, крытые тёсом, с бойницами. Над воротами — надвратная церковь, купол деревянный, крытый лемехом, крест блестел на солнце. Ворота обиты железом, створки открыты. У входа — стража, четверо, в кольчугах, при копьях.
За стенами — теснота. Дымы из труб поднимались десятками. Купола церквей серебрились над городом. Посад раскинулся и за стенами: избы, огороды, кузни, амбары. Дальше — пристань. Река широкая, серая, в утренней дымке. У причалов — струги, ладьи, дощаники.
Пахло дымом, рекой и свежим хлебом. Стучали топоры, лаяли собаки, кричали петухи. Телеги скрипели по дороге, везли сено, горшки, рыбу. У ворот толпился люд — купцы, селяне. Стража проверяла возы, ругалась, пропускала.
Горислав тронул коня. Дружина двинулась к воротам. Меня вели под руки. Никто не обращал внимание.
Через рынок пошли — шумный, пёстрый, вонючий. Крики, хохот, скрип телег.
Лавки стояли рядами — дощатые, с навесами от солнца. На одних — ткани: лён, сукно, крашенина. На других — посуда: горшки, миски, кувшины. Мясной ряд — туши на крюках, кровь капала в опилки. Рыбный — щука, лещ, осётр, засыпанные солью. У одной лавки монах торговал свечами и ладаном. У другой — старуха продавала травы: пучки зверобоя, мяты, ромашки.
Женщин было больше, чем мужиков. Бабы в платках, с корзинами, щупали ткани, спорили о цене. Девки стреляли глазами, прикрывали улыбки ладонями. Одна, в красном сарафане, прошла мимо, задела плечом — и обернулась.
Горислав остановился у лавки кожевенника. Долго щупал пояс — тиснёный, с серебряной пряжкой. Торговался. Продавец закатывал глаза, разводил руками. Десятник сунул монету, забрал пояс. Снял старый, надел новый. Оглядел себя. Поправил пряжку. Улыбнулся. Пошёл дальше — спина прямее, шаг шире.
Ждали у княжьего терема. Дом высокий, в два жилья, рубленый из толстых брёвен. Крыльцо с резными столбами, навес крыт тёсом. Над крышей — стяг с золотым солнцем. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. У входа — двое стражников в бахтерцах. Дверь дубовая, обитая железными полосами.
Дружинники разошлись кто куда. Рыжий Митька ушёл на рынок. Двое других — в корчму. Только грузный остался. Сидел на лавке у входа, верёвку мою намотал на кулак. Подпёр подбородок, смотрел на корчму.
Солнце поднялось выше. Ждали долго. Из терема доносились голоса — приглушённые, то громче, то тише. Потом дверь распахнулась. Толпа вышла гурьбой. Бояре, купцы, старшины — одетые богато: кафтаны крытые парчой, шапки с собольей опушкой, сапоги сафьяновые. На пальцах перстни. Говорили громко, смеялись. Проходя мимо, косились на меня. Один перекрестился. Другой сплюнул через плечо. Третий что-то шепнул соседу — тот поморщился и отвёл глаза.
Горислав вышел последним. Кивнул грузному. Тот поднялся, потянул верёвку.
— Пошли. Князь ждёт.
Вошли внутрь. Глаза с непривычки зажмурил — темно. Окна узкие, свет скупой, только свечи горели в железных подсвечниках.
Палата просторная, стены брёвна — тёмные, проконопаченные мхом. На стенах — щиты, мечи. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. В углу — печь, белёная, с изразцами. Жарко.
Князь Мстислав сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Старик, но ещё не седой. Волосы русые с проседью, стрижены коротко. Борода окладистая, расчёсана. Лицо в глубоких морщинах. Тело крепкое, плечи широкие, но сидел чуть набок, потирал поясницу. Потом колени — ладонью, медленно. Пальцы узловатые, но не дрожали.
Горислав вышел вперёд. Плечи расправил, шаг чеканный. Поклонился — низко, руку к груди прижал.
— Князь Мстислав, дозволь слово молвить. По твоему указу искали мы богатыря-душегуба, что дружины ломает и головы откусывает. Прошли сёла, опросили люд. И вот — привели. Муж сей, Лукьяном звать, повинен в смерти троих. Сознался сам. Вид его странный, сила нечеловечья. Мыслю я…
Князь поднял руку. Горислав осёкся на полуслове.
Старик смотрел на меня. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Упёр ладонь в подлокотник, подался чуть вперёд.
— Ты… — Голос низкий, с хрипотцой. — Сын Весняны. Знахарки.
Глава 9. Волчий лес
Князь поднялся со стула. С натугой — ладонь упёр в поясницу, выпрямился. Шагнул вперёд.
У кресла остались двое из свиты. Первый — молодой, лет двадцати, с писчей дощечкой в руках. Кафтан синий, суконный, без украшений. Волосы русые, зачёсаны назад. Глаза быстрые, цепкие. Второй — постарше, лет сорока. Борода тёмная. Одет богаче: кафтан тёмно-зелёный, расшитый серебром по вороту. На поясе — нож в дорогих ножнах. Смотрел исподлобья, руки скрестил на груди.
Князь остановился в двух шагах от меня. Руки за спину сложил. Лицо в глубоких морщинах — лоб, щёки, уголки глаз. Кожа сухая, обветренная, в старческих пятнах. Нос крупный, с горбинкой. Губы тонкие, сжаты. Глаза светлые, серые, как вода в пасмурный день.
— Откуда вы знаете её? — спросил я.
— Встречались. И тебя я видел. По рынку бродил. Лицо такое не забыть. — Мстислав чуть склонил голову, разглядывал меня. — Ты не помнишь. Мал был ещё. А Весняна… Она детей моих спасла. От язв гнилых. Двое их у меня — мальчик и девочка. У обоих горели руки, ноги. Уже не вставали. Знахари со всей волости приходили — никто не помог. А твоя мать пришла. Травы какие-то варила, мазь делала. Две недели с ними сидела. Выходила. Ничего не взяла. Сказала: «Бог заплатит». Я ей грамоту дал охранную. На дом её, на семью. Чтобы никто не тронул.
Он помолчал, потирая большим пальцем поясницу.
— А теперь её сына ко мне ведут. Убийцей. Связанным. Скажи, ты преступник?
— Да, я убил. Троих.
Князь посмотрел на Горислава. Тот отвёл взгляд.
— Я за богатырём отправлял тебя, Горислав. Чтобы след хотя бы взял. Дружинников толковых дал. — Мстислав развернулся и сел на стул. — Ты по что мне его привёл? Да ещё и вернулся с видом, что мол, богатыря и поймал?
— Убил он. Троих мужиков-пахарей.
— За что? — Князь повернул голову ко мне. — Напали, может, на тебя? Спьяну? Или оклеветали?
— Есть свидетель, — добавил Горислав.
Мстислав поднял палец. Десятник замолчал. Князь смотрел на меня.
— Убили девушку они. Не мог оставить их в живых. Ноги сами понесли.
Князь почесал бровь. Оглянулся на бородатого из свиты. Тот кашлянул, голос скрипучий:
— Убийство есть убийство. По Русской Правде, князь, за душегубство без разбоя — вира. Сорок гривен. Ежели не заплатит — головой отвечает. Но тут трое… За каждого — вира. А он гол, как вижу. Платить нечем. Да и свидетели есть. Значит — суд. Либо казнь, либо поруб.
— Ты слышал, двулицый? — сказал князь. — Готов расплатиться?
— Готов.
— И казни не боишься?
— Нет.
Мстислав выдохнул. Тяжело, с хрипом. Поправил ворот кафтана, одёрнул рукава.
Молодой из свиты вышел чуть вперёд. Глаза — щели, почти без ресниц. Улыбка тонкая, как порез. Одет просто, но чисто: кафтан серый, ворот застёгнут до горла. Пальцы длинные, перебирали писало.
— Князь. Слыхал я как-то историю. О мужике с серпом за поясом. Будто в Суходоле упыря в ловушку с кольями осиновыми загнал. А взамен не взял ничего — только вещицу, безделушку, как плату. И ушёл. Говорят, выглядит как чумной: прямой, грубый, волосы надвое поделены — одни белые, другие тёмные. Среди всех жителей по нюху упыря нашёл — того, что не упокоился после смерти и кровь детскую пил по ночам. А троих мужиков вовсе по косточкам разобрал. Обглодал до блеска. Думал, брехня мужицкая.
— К чему клонишь, Радко? — спросил Мстислав.
— Пусть грех исправит и службу сослужит. Богатыря бесноватого отыщет. Дружину нашу к нему проведёт. Вы же посмотрите на него — он сам-то и не человек вовсе. Как богатыря низложим, пусть идёт к себе.
Мужик с чёрной бородой глаза прикрыл, кивал в стороны. Губы поджал, но молчал.
— Ты, — князь посмотрел на меня, — правда про упыря-то история?