Ветер качнул стволы. Дерево большое, судя по дуновению — дуб, массивный. Кора тяжёлая билась, висела. Черепа на привязи. Бились друг о друга. Вывешено в ровень. Стук, стук, стук.
Я убрал палец.
— Надо пойти посмотреть. — Показал за сосны.
— Куда? Что посмотреть? — Горислав вскинул брови.
Я пошёл. Серп достал. За спиной — шаги. Горислав и двое ратников. Пригнулись. Крались следом.
Шли тихо. Сапоги по мху и не звука. Ветки раздвигали медленно, чтобы не треснули. Дышали через нос.
Дуб вырос из темноты. Огромный, старый. Ствол в пять обхватов, кора в трещинах, местами содрана, висела лоскутами. Корни выпирали из земли, как жилы. Ветви раскинулись широко, накрывала поляну тенью.
На них — черепа. Белые, блестели даже в сумраке. Каждая ветвь увешана. Волчьи. Вытянутые морды, клыки наружу. Около сотни. Висели на верёвках, на жилах. Ветер качал их — кость стучала о кость.
Я подошёл. Снял один. Понюхал. Палец провёл по лбу. Чищенный. До белизны. Мясо срезано, кость выварена.
— Волчий лес, значит, — сказал я.
Дружинники задрали головы. Один побледнел, отступил на шаг. Горислав стоял, сжав челюсть.
— Это что, всё волчьи, что ли? — спросил один, голос дрогнул.
— Не все. — Я подошёл ближе.
Среди дюжины связок две отличались. Кости короче, толще, суставы шире. Собачьи. Лобная кость — выпуклая, носовые пазухи — узкие. Псы. Крупные. Волкодавы.
— Эти собачьи.
— Кто будет такое делать? — Горислав перевёл взгляд с костей на меня. — Богатырь?
— Не он.
Я подошёл к ветви самой низкой. Толстая, старая. Место на коре вычищено — тут сидели, и не раз. Мох стёрт, дерево гладкое. Рядом, на сучке, клок шерсти. Гладкая, пышная, длинная. Взял в пальцы. Поднёс к носу. Запах сладковатый, мускусный, с кислинкой. Так пахнет зверь, что метит территорию. Или самка, что зовёт самца.
— Кошатина. — Я крутил в пальцах комок.
Горислав застыл. Двое ратников за его спиной побелели. Один отступил на шаг, задел ветку — черепа качнулись, застучали громче.
— Что ты хочешь сказать, Лукьян? — спросил Горислав.
— Смотри. Все черепа — волчьи и собачьи. Мех на ветви — кошачий, без сомнений. Но место на ветви — так сидит человек. Наполовину, по крайней мере.
— Может, оборотень? — Дружинник двумя руками сжал топор. — Я слыхал о таких. Колдуны, волкодлаки.
— Не похоже. — Я отошёл к ним. — Говорили, тут песни поют. И люди теряются так.
Они кивнули, как один.
— Ладно. Поспим и пойдём дальше.
Я пошёл назад. Горислав взял меня за плечо.
— Стой. — Шептал. — Как это поспим? Сюда приходит кто-то и сидит, с шерстью. Куда спать-то?
— Пока тут никого нет. Если будет что, я дам знать.
Сумерки накрыли лес быстро. Свет погас, поляна погрузилась в синеву. Потом и синева ушла. Стала темень. Ветер стих. Деревья стояли недвижно.
Я сидел у холодного кострища. Не спал.
Горислав ворочался на своей попоне. То на бок, то на спину. Глаза открыты, блестели в темноте. То жмурил насильно, то открывал с выдохом.
Двое дружинников спать отказались сразу. Сели у края поляны, спиной к спине. Один — молодой, с рябым лицом, положил меч на колени. Второй — постарше, с серьгой в ухе, крутил в пальцах оберег — медвежий коготь на шнурке. Глядели в чащу.
Митька храпел у бревна. Грузный спал сидя, привалившись к дереву. Остальные — кто на мху, кто на мешке.
— Слушай, Лукьян, — сказал тихо Горислав. Лежал спиной ко мне. — Ты правда упыря видел?
— Видел.
— Страшный, как говорят?
— А что говорят?
Горислав помолчал. Потом заговорил, всё так же не оборачиваясь:
— Говорят, упырь — он не просто мертвяк. Он сперва своих жрёт. Сперва жену, потом детей, потом родителей. Высасывает кровь по капле, пока те спят. А те не просыпаются — он сон наводит, глубокий, как смерть. Проснутся — а на теле ни ранки, только слабость. И так ночь за ночью, пока не помрут. Тогда он за чужих берётся. Говорят, у него два ряда зубов и язык как у змеи — длинный, раздвоенный. Он им кровь и сосёт. А ещё говорят — он плачет, когда пьёт. Слезами кровавыми. Потому что сам не хочет, а остановиться не может.
Ветер качнул ветви. Листав зелёная упала. Горислав перевернулся на спину.
— Правда? Два ряда? И плачет?
— То, что два ряда, это точно.
Глава 10. Баюн
Холод пошёл по телу — от ступней, от кистей, к груди. Волосы на руках встали дыбом. Правая рука онемела, левая нога — чужие, как брёвна. Глаза открыл. Ночь. Темень. Все спят.
Горислав храпит, запрокинув голову. Дружинники, что сидели на стороже, привалились друг к другу, головы свесили. Сопят. Остальные также.
Издалека, от старого дуба, донёсся звук. Мурчание. Низкое, глубокое, ласкающее кожу. Шло не через уши — через кости. Пальцы расслабились, веки налились тяжестью. Рот раскрылся сам — ни звука. На голову давило сладкое урчание. Сознание ускользало.
Взялся за онемевшую руку. Поднял. По плечо — не моя. Сжал старой рукой. Ногти вошли глубже в кожу. Где-то вдалеке прорвалась боль. Ударил кистью о ствол дерева. Глухо. Ещё раз. Ещё. Бил, пока пальцы не отозвались — искрой, дрожью. Пока не почувствовал каждый сустав.
Ногу оторвал от земли с трудом — будто из глины выдирал. Встал. Покачнулся. Подошёл к Гориславу, взял за плечо, растормошил. Спит. Голова болтается.
— Горислав. — Язык ещё немел, ворочался с трудом. — Горислав!
Пальцами подкатил ему веки. Зрачки бегали из стороны в сторону — как мыши в клетке. Не просыпался.
Мурчание усилилось. Пальцем закрыл молодое ухо. Звук стал ярче — и боль пронзила голову, от виска до затылка. Я упал на колени. Дышать — мелко, часто. Отпустило. Встал. Серп достал.
Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Лес стал серым, плоским. На ветви дуба, в той стороне, где висели кости, пульсировало красное пятно. От него сочилась алая дымка, стелилась туманом по земле. Текла меж стволов, огибала корни. Дотянулась до поляны. Обвила спящих. Поднималась выше — по ногам, по рукам, к лицам.
Я пошёл на пятно. Ногу волочил за собой.
Пробрался ближе. Старался тихо — шаг, замираю, шаг. Серп прижат к бедру, чтобы не блеснул на лунном, тусклом свете. Ветки разводил медленно, отпускал без треска.
Дуб стоял надо мной. Черепа застыли. На той ветви, где я нашёл шерсть, сидело нечто. Спиной ко мне. Тёмное. Голову опустило, руки перебирали что-то на коленях.
Тело в мой рост. Пушистое — шерсть густая, чёрная, местами слиплась в колтуны, торчала в стороны. Хвост свисал с ветки, вился судорожно. Одна лапа качалась в воздухе. Кошачья. Пальцы с подушечками, когти втянуты. Мурчание шло от него — низкое, грудное, как котёл на слабом огне.
Чёрная голова приподнялась. Уши вытянулись — острые, с кисточками. Одно повернулось в мою сторону.
— Чего не спишь? — заговорил он. Голос певучий, но хриплый и ломаный.
Я остановился.
— Ты кто?
— Это ты в гости пришёл, тебе и отвечать. — Лапы продолжали копашиться на коленях.
— Лукьян.
Я подошёл ближе. Услышал шкрябание.
Он резко повернул голову. Морда кошачья, шерсть густая, засмоктанная, в слюне. Рот с белыми клыками — верхние торчали вниз, нижние вверх. Нос влажный, чёрный. Усы длинные, подрагивали. Только глаза — навыкате, как у рыбы, вышли из орбит. Смотрели в стороны, горели ярко, отражали лунный свет. Облизнулся — язык шершавый, розовый.
— Так ты почему не спишь, Лукьян? — повторил он.
— Нужно, чтобы спал?
Кот чуть голову склонил, дёрнул ухом.
— Вы за Илюшкой пришли?
— Богатырь?
— Да, ещё какой. Сил немерено. Рычит так, что шишки падают. Не боишься его?
— Знаешь, где он?
— Знаю. Только вы не найдёте его.
— Почему?
Кот обернулся ко мне. Лапой взялся за верёвку, пододвинулся ближе к краю ветви. Достал голову. Рыжая, конопатая. Митька. Кровь капала на землю с шеи, тёмная, густая. Глаза смотрели вверх, рот раззявлен.
Я серп выхватил. Кот закинул голову на ветвь, покрутил по оси.
— Спиртом от него. Так и прёт.