— Секач, держи его под руку. Его будет вести в разные стороны. К обеду, как солнце встанет, усы снова срежем.
Вышли. Впереди — Секач и кот. Кот на двух ногах, задние лапы связаны коротко — шаг мелкий, семенящий. Передние скручены за спиной — верёвка от запястий к локтям, туго, до хруста суставов. Шерсть вокруг узлов свалялась, кожа взопрела. Хвост волочился по земле — обрубок перевязан тряпицей, кровь уже не шла.
Вело его. Без усов он тыкался мордой в воздух. Шаг влево — ноги заплелись, чуть не упал. Секач дёрнул за верёвку, выровнял. Шаг вправо — кот завалился на бок, встал на четвереньки, хоть и связанные. Секач поднял его рывком, поставил. Кот шипел, плевался, но шёл. Голова крутилась — глаза-пузыри вертелись в орбитах. Он вёл нюхом. Ноздри раздувались, втягивали воздух. Шаг. Ещё шаг. Снова в сторону.
— Ты всех убил, да? — спросил Секач.
— Тех, трусоватых? — Кот дёрнул ухом.
— Они не трусы. Я с ними давно уже служу, — Секач сплюнул. — Три года вместе. Степь прошли, засады, голод. Лучшие были. А ты… ты за это ответишь, тварь.
— Храбрецы не мочатся, — протянул кот. — А эти… все трое писались. Когда я рвал им животы. Все друг друга бросили. На одного напал — остальные наутёк. Первого я завалил быстро. Он бежал и оглядывался, а я уже ждал. Я люблю, когда оглядываются. Шея открыта, жилка бьётся — тук-тук-тук. Я её зубами. Он упал, задёргался. Я ему брюхо вспорол, а он смотрит и шепчет чего-то. Я наклонился — послушать. А он уже не дышит. Второй полез на дерево. Я за ним. Не спеша. Коготь за когтем. Он наверху сидит, трясётся. Молится. Я рядом сел. Смотрю. Он глаза зажмурил — думает, исчезну. Я его лапой тронул за плечо. Он как заорёт! И прыгнул вниз. Ногу сломал. Лежит, воет. Я спустился. Сел рядом. Гладил его по голове, пока плакал. Потом наскучило. Разорвал горло. Голову на ветку надел. Пусть смотрит. Третий под корни забился. Ноги торчат. Я его за ногу — а он цепляется, ногти срывает, орёт: «Не надо, не надо, не надо!» Я тяну потихоньку. Он пальцы в землю врывает, а я тяну. Как репку. Вытащил. Перевернул. Он обмочился. Тёплое по лапам потекло. Я ему сказал: «Смотри на меня». А он глаза зажмурил. Я ему веки поднял — когтем, аккуратно. Вот теперь смотри. Смотрел, пока я ему горло не вскрыл.
Секач выхватил меч. Резко, с рыком. Ударил по коту — лезвие рассекло воздух. Кот вильнул ловко в сторону. Секач промахнулся, не удержал тело — рухнул лицом в мох. Меч вылетел из руки. Кот стоял над ним, шатался. Связанные лапы не держали, но морда скалилась.
— И тебя, дурной, задавлю, — прошипел он.
Я подошёл сзади. Рукоять серпа — со всей дури. Щелчок по затылку. Кот рухнул как мешок с костями.
Горислав подбежал, помог Секачу встать. Тот дышал тяжело, ртом. Глаза мокрые, красные. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались.
— Ловко он увернулся. — Я повернул кошачью голову к себе. Усы торчали уже на треть. Срезал снова. — Быстро растут.
— Давай зарежем его, Лукьян. — Секач встал на ноги, отряхнулся. — Чудище безумное. В ловушку ведёт, наверное.
— Он описал дом богатыря. Возле реки. Скорее всего, ведёт туда. В любом случае — ветерок свежий дуть в лицо стал. Но в какой стороне — не пойму.
Горислав принюхался. Плечами пожал.
— Он что-то задумал. Ты послушай, как говорит.
— Он уверен, что богатырь зашибёт нас. — Я взял кота, закинул тушу на плечо. — Секач. Убьёшь его — и блуждать тут долго будем.
— Понял…
Сели на поваленный ствол. Лес вокруг поредел — дальше виднелся просвет. Ветер тянул свежестью, и тиной.
Горислав и Секач перевязывали друг друга. Сняли рубахи. Спины в красных полосах — там, где прошёлся серп, и свежие царапины от когтей. Секач рвал чистую ряднину на лоскуты, передавал Гориславу. Тот обматывал ему плечи — туго, морщась от боли. Менялись.
Я сидел в стороне. Пил воду из бурдюка — тёплую, с привкусом кожи. Глоталось тяжело.
Кот лежал на земле, спиной ко мне. Связанный. Без сознания. Шерсть свалялась в колтуны.
— Князь сказал — найти богатыря надо. И всё, — Горислав хлебнул воды.
— Да. Дружины нет его брать. Если он такой же будет… — Секач кивнул на пленника. — Проклятый.
— Слышишь, Лукьян. Дорогу найдём — я… зарисую её по памяти. От дерева того, с черепами, на северо-запад пошли. Шагов триста до оврага. Овраг — налево. Потом бурелом, обошли справа. От бурелома — прямо, пока дуб с идолом не показался. От идола — снова на северо-запад. Ветер в лицо держали. Если река — значит, верно шли.
Секач усмехнулся, покачал головой.
— Ты гляди. Всё запомнил.
— Боюсь, богатырь нас не отпустит, — ответил я.
— Мы приближаться не будем. — Горислав продолжил чертить прутиком по земле. — Увидим хижину, как эта тварь сказала, издалека — и обратно повернём. Кота там же зарубим. Только сразу. Снесёшь ему голову… хорошо?
Хвост пленника вздрогнул.
— Нам ещё через болото идти. Это тоже запомнить попробуй, — пробормотал кот.
— Заткнись, чудище. Болото обойти можно. — Секач пнул его по лапе.
— Не обойти. Ильюша такое место нарочно выбрал. — Кот повернул морду к нам. Шея провернулась назад, до упора. Хрустнули позвонки. Глаза-пузыри уставились на меня. — Болото повсюду. Окружило его дом. Он всё продумал.
— Откуда знаешь его имя? — спросил я.
— Мы с ним дружили. Он очень добрый. Сговорчивый. Чаем угощает. Любит гостей.
Секач и Горислав переглянулись. Дружинник вскочил на ноги.
— Ты что мелешь, чудище? Он всех, кого за ним посылали, зашиб. Ты сам за ним подъедал.
— Ну, бывает. Злят его. А так он… приветливый очень.
— Лукьян, вдарь ему в темечко. От его рожи воротит. — Секач встал, собрал мясо в мешок, подтянул бурдюк с водой.
— Ты знаешь, как через болото перейти? — спросил я.
— Конечно. Поэтому и согласился с вами пойти. Помочь. — Кот растянул пасть в улыбке.
Пошли дальше. Вглубь леса. Кот впереди — на двух ногах, семенящих, лапы связаны, но шаг ровнее. Один обрубок уса подрагивал, ловил воздух. Шёл уверенно — знал дорогу.
За ним — я. Серп в руке. За мной — Секач, тяжёлый шаг, дыхание с хрипом. Последним — Горислав. Останавливался, оглядывался — помечал деревья зарубками, шептал под нос: «От кривой сосны — сорок шагов на полночь».
Лес редел. Пахло водой. Не ручьём — стоячей, зацветшей. Под ногами захлюпало. Мох сменился осокой. Впереди, за стволами, открылась серая гладь. Болото.
Болото лежало перед нами — серое, бескрайнее, в редких островках сухой травы. Кочки торчали, как спины утопленников. Вода стояла чёрная, маслянистая, в радужных разводах. Пузыри поднимались со дна, лопались без звука. Запах тины впивался в глаза, от чего те слезились.
Деревья по краям стояли мёртвые — голые стволы, белые как кости. Мох свисал с ветвей. Ветра не было. Комариный звон над водой, да тучки. Болото уходило далеко — до самого горизонта, где маячил тёмный холм.
— Как через это перейти? — Горислав упёр руки в бока. — Тут утопнешь сразу.
— По кочкам, — ответил кот. — Тут везде кочки. Они дно имеют. На них и прыгать.
— Прыгать? — Секач сплюнул. — Я не кузнечик. Весу во мне — как в трёх.
— Прыгать умеешь? — Кот склонил голову набок. Глаз выпучился. — Или только мечом махать?
— Я тебе сейчас махну, — Секач потянулся к поясу.
— Стой, — сказал я. — Показывай дорогу, кот.
Кот шагнул на первую кочку. Связанные лапы не мешали — он перепрыгивал легко, по-кошачьи. Хвост мотался, держал равновесие. Мы — за ним. Я первым. Потом Секач. Горислав замыкал.
Прыгали. Кочка — присесть, толчок — перелёт. Под сапогами чавкало, мох проваливался. Вода подступала близко — чёрная, густая. Один неверный шаг и утянет.
— А тут глубоко? — спросил Горислав. Он тяжело дышал, отставал.
— Не знаю, — ответил кот. — Не мерил.
Прыжок. Ещё прыжок. Кот обернулся, глянул на Горислава. Ухо дёрнулось.
— Вот на эту кочку, десятник. На эту. Она самая крепкая.
Горислав прыгнул. Кочка ушла из-под ног — не кочка, комок тины. Сапог провалился по колено. Горислав вскрикнул, замахал руками, начал заваливаться вбок — в чёрную воду.