Позади этого места — дыра в полу. Доски раздвинуты, край одной обломан. Чернела пустота.
Я опустился на колени. Голову сунул в дыру. Пахнуло гнилой, застоявшейся водой. Тина. Плесень. Гнилое дерево. Снизу донеслось бульканье.
Я метнулся к дыре. Пальцы вцепились в край половицы — доска подалась с сухим треском, гвозди вышли из гнезд. Я рванул сильнее. Щепки брызнули в лицо. Доска отошла, открыла чёрный провал.
Из дыры пахнуло холодом и землёй. Запах густой, влажный как в погребе, который не открывали годами. Я сунул голову вниз — темнота плотная, без дна.
Снаружи редкие, тяжёлые шаги. Земля дрожала. Богатырь возвращался.
Я спустил ноги в дыру. Носки сапог нащупали глиняную стену — скользкую, мокрую. Повернулся на животе, упёрся локтями в края. Тело пошло вниз. Глина холодила грудь, живот, бёдра. Дыра была тесная — плечи застревали, я выдыхал, протискивался. Рёбра тёрлись о стены, повязка цеплялась за корни. Глина крошилась под пальцами, осыпалась за ворот.
Ноги нашли опору — выступ, узкий, в полступни. Я упёрся спиной в одну стену, коленями в другую. Дыра уходила вниз под углом. Глина влажная, податливая. Корни деревьев прошивали её насквозь — толстые, скользкие, как мёртвые змеи. Я хватался за них, они вырывались из глины, оставляли в ладонях мокрую землю.
Темнота давила на глаза — хоть режь. Я не видел ни стен, ни собственных рук. Только чувствовал: глина холодит спину, корни царапают шею, воздух тяжёлый, спёртый, пахнет прелью и чем-то сладким, как от старой могилы. Дышать трудно — грудь сжимало, каждый вдох давался с усилием. Глина пропиталась водой, сочилась, капала за шиворот холодными каплями.
Я лез вглубь. Локоть — упор, колено — толчок. Ещё. Ещё. Плечи застревали — я выдыхал, протискивался. Глина скребла по спине, по груди, забивалась под доспех. Один раз застрял намертво: ни вперёд, ни назад. Я рванулся, корень лопнул под пальцами, и я провалился на пол-аршина вниз.
Сверху — грохот. Богатырь вошёл в дом. Пыль посыпалась в дыру, запорошила глаза. Я замер. Он сделал шаг. Ещё шаг. Доски скрипели прямо надо мной. Потом — глухой удар. Он упал на колени у иконы.
Я полез дальше. Дыра сужалась. Глина стала суше, холоднее. Где-то внизу булькнуло. Я спускался, пока ноги не нащупали пустоту. Дыра кончилась. Я повис на руках, держась за корень, и спрыгнул.
Сверху пробивался свет. Узкий, серый луч падал через дыру в полу, рассеивался в пыли. Я стоял по щиколотку в воде — чёрной, маслянистой, неподвижной. Колодец уходил вверх сажени на три. Стены земляные, но не ровные — их покрывали ходы. Десятки тоннелей, круглых, в локоть шириной, местами больше. Они разбегались в стороны, ветвились, уходили в темноту. Края их были оплавлены — будто землю не рыли, а выедали. Поверхность спеклась в твёрдую корку, блестела в скудном свете.
Вдоль стен тянулись полосы. Глубокие, в два пальца, закрученные спиралью. Следы тысяч ног. Они поднимались от дна, оплетали стены, уходили в тоннели. Частые, ритмичные — будто здесь кто-то бегал кругами. Год за годом. Пока не протёр канавы в глине. Не вырос.
На своде, у самой дыры, висел кокон. Огромный, в мой рост. Оболочка полупрозрачная, пустая. Края рваные — изнутри. Он лопнул, когда тварь вылезала. Ссохшиеся лоскуты свисали вниз, покачивались от движения воздуха. Внутри — остатки шкуры. Хитиновые пластины, сложенные гармошкой, грязно-жёлтые, с чёрными пятнами. От них тянуло кислым.
На дне, под водой, лежали кости. Мелкие — мыши, крысы, птицы. И крупнее. Собачий череп скалился из грязи. Рядом — человечья кисть, обглоданная дочиста.
Я опустился на корточки. Вода колыхнулась, пошла кругами. Пальцы ушли в жижу, нащупали дно. Скользкая глина и кости в ней.
Первая — мелкая, лёгкая. Ребро. Детское. Провёл пальцем по краю — тонкое, неокрепшее. Рядом ещё одно. И ещё. Фаланги пальцев. Череп — маленький, с несросшимися швами. Лежал на боку, глазницами ко мне.
Я отложил его. Рука наткнулась на что-то холодное. Стеклянное. Бусы. Нанизанные на гнилую нить — красные, синие, жёлтые. Нить порвалась, когда я поднял их, бусины посыпались в воду, застучали по костям.
Свет падал сверху — тот самый луч, который бил точно в центр колодца, в самое глубокое место. Вода там была чище и прозрачнее. И на дне, под водой, лежало то, что сюда кидали.
Я разгрёб глину. Глиняные горшки, разбитые, но составленные в круг. В каждом — остатки еды: заплесневевшее зерно, кости птиц, комки слипшейся соли. Вокруг горшков — угли. Старые, слипшиеся, но уложенные узором — спиралью, расходящейся от центра. Вода не смыла их.
В центре круга — камень. Плоский, тёмный, с выбитыми знаками. Изогнутые линии расходились от центра, как ноги сороконожки. Под камнем — пучок волос. Русые, длинные, перевязанные красной нитью. Рядом — нож. Ржавый, с костяной рукоятью. Лезвие сломано.
Ведро лежало у стены. Старое, деревянное, обручи ржавые, но целые. Цепь уходила вверх — к вороту, к свету. Я взялся за неё. Холодная. Потянул. Звенья натянулись, но выдержали. Ворот наверху скрипнул, но не шелохнулся — заклинило намертво.
Я полез.
Пальцы сомкнулись на цепи. Ржавчина крошилась в ладони, осыпалась в глаза. Ноги упёрлись в стену колодца — глина влажная, скользкая. Подтянулся. Раз. Другой. Я замирал после каждого движения, слушал. Наверху — тихо.
Лез медленно. Ноги скользили по глине, сапоги оставляли глубокие борозды. Цепь врезалась в ладони. Подтяг — замер. Подтяг — замер. Свет становился ближе.
Голова вышла из дыры. Я пригнулся и огляделся.
Я вылез до пояса. Упёрся локтями в край дыры, подтянул ноги. Перекатился на спину, замер.
Двор пуст. Конюшня разрушена — стена пробита, доски висели на гвоздях. Земля истоптана огромными следами. Ворота повалены. За ними — болото, кочки, мёртвые деревья.
И река. Вдали, за болотом, блестела вода. Широкая, светлая. Течение играло на солнце, дробило лучи.
Я пошёл к конюшне. Земля под сапогами мягкая, влажная, глушила шаг. Дверь висела на одной петле. Я протиснулся боком, не задев.
Внутри пахло смертью. Половина коня лежала у дальней стены. Передние ноги, грудь, шея. Голова запрокинута, глазницы пусты, губы оттянуты от зубов — жёлтых, сточенных. Шкура натянулась на рёбрах, просела между ними. Задней половины не было — только рваный край, где мясо отрублено или оторвано. Внутренностей нет. Сухо. Даже мухи не кружили.
Рядом — бадья для корма. Деревянная, грубо сколоченная, с обгрызенным краем. Внутри — овёс. Сыпали недавно. Зёрна лежали горкой, чистые, не заплесневелые. Половина просыпана мимо, на пол, на грязную солому. Овёс смешался с землёй, с конским волосом
— Лукьян.
Шёпот из-под пола. Я присел. Доска отошла. Под ней, в неглубокой яме, на спине лежал Горислав. Землёй засыпался наполовину — только грудь и лицо торчали. Грязный, бледный. Глаза красные.
— Хорошо, что ты жив, — прошептал он. — Думал, найдёт меня.
— Надо убить его, — сказал я.
— Бежать надо. — Горислав раскрыл шире глаза. Зрачки дрожали.
— Ты приманишь его. А я ему голову снесу.
— Ты видел, что он сделал с Секачом и котом? — Он завозился под досками, земля посыпалась с плеч. — Я лучше тут. Мне так спокойнее. Правда, жрать хочу. У него в доме не будет ничего съестного?
Он горько посмеялся. С натугой.
— Не двигаться не хочу, ничего не хочу.
Я смотрел на него. Грязный. Мелко дрожал. В яме, под досками, как мышь в норе.
— Он молится у иконы, — сказал я. — В доме. Стоит на коленях. Ты выйдешь во двор. Он услышит. Он выйдет. Я буду ждать наверху, у крыши. Когда он появится — я спрыгну ему на спину и снесу голову. Кожа у него поддается на срез, сухая.
— А вдруг не выйдет задумка твоя? — Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. — Прибьет меня… и тебя потом.
— Да.
Он выдохнул. Зажмурился на миг. Открыл глаза.
— Ладно. Я верю тебе. Что мне остаётся.
— Как только голову ему отсеку — беги. Сразу к реке. Он с той стороны.
— Зачем бежать, если поляжет он?
— Я не уверен, что сдохнет сразу.
— Понял…
— Хорошо. Как на крышу залезу, над дверью — кричи.