Вечер спускался на лес. Солнце уходило за верхушки сосен. Тени вытягивались, ползли по воде. Воздух остывал, тянул сыростью с реки. Где-то в чаще заухал филин.
Впереди показался камень. Большой, замшелый, врос в берег. На нём — рыбья чешуя, сухая, серебристая, прилипла к камню слоями. Рядом — кости. Рыбьи головы, хребты.
Над камнем, на ветке старой ивы, висел череп. Волчий. На верёвке. Качался от ветра, стукался о ствол.
Я направил лодку к берегу. Нос ткнулся в глину. Горислав вылез первым — сапоги ушли в грязь. Взял мешок с головой, потащил за собой. Я вышел следом, прихватил прутья железные со дна лодки.
Пошли в лес. Под ногами мох, хвоя. Сосны высокие. Место ровное, сухое. У старой сосны, поваленной ветром, остановились.
— Тут ночь переждём, — сказал я. Бросил прутья на землю. — Надо дров собрать.
Горислав положил мешок к стволу сосны. Вытер рукой влагу со лба. Огляделся.
Разошлись. Я достал серп. Лезвие ходило по сухостою — срезал ветви, тонкие стволы, валежник. Дерево сухое, звонкое. Охапка росла. Ещё одна. Горислав таскал хворост, ломал о колено, складывал в кучу. Ветки трещали, сыпалась кора. Скоро куча выросла выше пояса.
— Многовато на одну ночь, — сказал Горислав. Отряхнул руки.
— Пусть ярче горит.
Я присел у кучи. Достал кресало, кремень. Трут — сухой мох, нащипанный с сосны. Удар. Искра. Ещё удар. Мох занялся, задымил. Я подул и пламя разгорелось. Затрещало. Костер разгорался быстро — сухие дрова вспыхнули разом. Огонь поднялся высоко, осветил поляну, стволы сосен, наши лица.
— Ты меня это… За Зорю прости, что обидел. — Горислав перебирал в руке ветку. Пальцы обдирали кору, крошили в труху. — Я ведь любил её. Сильно.
Он замолчал. Ветка хрустнула, переломилась.
— Я тогда молодой был, дурной. Пришёл к её дому с цветами. Ромашки нарвал на лугу, целую охапку. Думал — ну всё, женюсь. Зоря моя будет. А Весняна, мать её, вышла на крыльцо. Посмотрела на меня, на цветы эти. И говорит: «Не ходи сюда больше. Не пара ты ей». И дверь закрыла.
Он бросил обломки ветки в костёр. Огонь съел их, вспыхнул ярче.
— Я стоял как дурак. С ромашками этими. Потом пошёл, сел у реки и сидел до темноты. В груди жгло — думал, помру. Сердце разбилось в клочья. С тех пор злоба во мне и сидела. На неё. На Весняну. На весь их род.
Он усмехнулся горько, потёр ладонью затылок.
— Когда тебя взяли, я рад был. Думал — вот, насолил. Хоть чем-то. А теперь гляжу на тебя и думаю: дурак я. Мстил непонятно кому, непонятно за что. А ты мне жизнь спас. Дважды.
— Зачем ты говоришь мне это? — Я встал. Взял прутья в руки, разогнул один. Железо скрипнуло.
— Сердце просит сказать тебе. Тяжело внутри. Не хочу, чтобы обиду держал. Видел меня как человека. Живого.
— Я не держу обиду. — Я повернулся к нему. — На ночь свяжу тебя. Сон у меня крепкий. Полежишь у дерева.
— Верёвок нет? — спросил десятник.
— Прутья крепче.
— Думаешь, великаном сразу стану?
— Не сегодня.
Горислав встал. Отряхнул колени. Протянул руки — ладони вместе, пальцы выпрямил. Я обхватил запястья прутом, сжал. Железо впилось в кожу. Загнул туго концы. Повёл его к сосне. Ноги вытянул — я примотал прут за прутом. Колени тоже. Он сидел, как кукла — руки прижаты к груди, ноги вросли в землю.
Костёр разгорался. Пламя взметнулось в рост человека, осветило поляну до краёв. Искры уносились в чёрное небо, гасли на лету. Жар волнами шёл в лицо, в грудь, в связанные руки Горислава.
— Не туго? — спросил я.
— Туго. — Он просипел. Грудь вздымалась часто. На лбу блестел пот.
— Это хорошо.
Я взял его за шиворот. Поднял. Шагнул к костру и бросил его в огонь.
Он закричал. Пламя охватило тело разом — волосы, кафтан, кожу. Затрещало. Он задёргался, кричал неразборчиво. Я серп приготовил, подошёл ближе. Он пытался выкатиться из огня — я остановил тело ногой, толкнул обратно. Ветки под ним просели, искры взметнулись столбом.
Крик сменился на визг. Резкий, тонкий — пробил слух, отдался в зубах. Туловище выгнулось наоборот — спина дугой, грудь вверх. Кости трещали. Из ушных щелей появились белые лоскуты. Огонь охватил их — они капали слизью в пламя, шипели. Разжиживались на глазах, текли, пузырились. Горислав замолк. Рот раскрыл — без звука. Жгуты судорожно рвали наружу, сокращались. Рывками пытались выползти из ноздрей, из глаз, из-под языка. Но таяли, едва появившись.
Под кожей, по всему телу, жгуты задвигались. Загорались изнутри — кожа вспыхивала, лопалась, выпускала белое пламя. Он горел. Кожа сползала лоскутами. Мясо обугливалось.
Я сел напротив, у дерева. Спина прижалась к коре. Серп положил на колени. Смотрел в огонь.
Воняло гнилью и горелым мясом. Сладковатый смрад оседал на языке, на губах, на одежде. Костер догорал. Пламя опадало, угли краснели, подёргивались пеплом.
Ноги поджал к груди. Ладони положил на лицо, вдавил в глаза. Так и сидел.
Рассвет пришёл. Туман стелился по земле, цеплялся за корни. Птицы запели — сперва одна, потом другая. Я встал. Серп на пояс. Мешок за плечо. Пошёл.
Лес просыпался. Роса блестела на паутине. Дятел застучал где-то слева. Под сапогами хрустела хвоя. Шёл не спеша.
Впереди показался дуб. Тот самый. Ветви увешаны черепами — волчьи, собачьи. Кость белела в утреннем свете. Ветер качнул их — стукнули друг о друга, глухо, как колокольцы. Под дубом — следы. Засохшая кровь на мху, бурая, втоптанная.
Дальше — тропа. Еле заметная, но наша. Примятая трава, сломанная ветка, зарубка на сосне — Горислав метил. Я пошёл по ней.
Лес редел. Дубы сменились берёзами, берёзы — ольшаником. Земля стала мягче, под ногами захлюпало. Ручей. Перешагнул. Дальше — овраг. Спустился, поднялся. Наверху остановился, вытер лоб.
Волчий лес кончился. Позади — стена деревьев, тёмная, молчаливая. Впереди — поле. Овраги уходили вдаль, заросли кустарником. Небо высокое, чистое. Ветер дул в лицо, нёс запах дыма и реки.
Пошёл через поле. Стерня под ногами сухая, колкая. Жаворонок висел в небе, трещал без умолку. Солнце поднялось выше, припекало спину. Мешок с головой давил на плечо, но я не останавливался.
Вдали показался город. Велиж. Стены дубовые, башни с бойницами. Над воротами — надвратная церковь, купол крыт лемехом, крест блестел на солнце. Дымы из труб поднимались столбами. Река блестела за стенами.
К городу стекались люди. Купцы на телегах — скрипели колёса, ржали кони. Селяне с корзинами — грибы, ягода, яйца. Баба гнала гусей — птицы гоготали, растопыривали крылья. Двое мужиков катили бочку. Мальчишка бежал с удочкой через плечо. У ворот стража — проверяли возы, ругались, пропускали.
Я вошёл в ворота. Тень надвратной башни накрыла, отступила. Улица гудела. Пахло дымом, хлебом, рыбой. Кузня стучала молотом. Где-то лаяла собака. Где-то баба кричала на детишек.
Поднял голову. Княжий терем стоял на холме — высокий, рубленый, со стягом на крыше. Пошёл к нему.
Глава 15. Очищение
Я стоял в зале князя Мстислава. Голова богатыря лежала у моей ноги. Лицом вверх. Глаза-бельма смотрели в потолок. Рот приоткрыт. Слюна застыла на губах серой коркой.
Зал был высокий. Своды терялись в темноте под крышей. Свет падал из узких окон. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. На стенах — щиты, мечи, рогатины. В углу печь, белёная, с изразцами. Жарко.
Князь сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Пальцы вцепились в подлокотники. Лицо серое. Морщины глубже, чем в прошлый раз. Глаза впалые, смотрели прямо на голову. На лицо, что когда-то было человеческим.
По бокам от него — двое. Тот, что с чёрной бородой, стоял справа. Руки скрестил на груди. Пальцы мяли рукав кафтана. Губы сжаты. Глаза бегали — от головы ко мне, от меня к голове.
Второй — Радко. Советник с глазами-щёлками. Стоял слева. Писало в руке замерло над дощечкой. Смотрел на голову, не моргая. Кадык дёрнулся — сглотнул.
Все молчали. Воздух в зале загустел. Свечи на столе князя оплывали, воск капал на столешницу. Где-то под потолком билась муха — жужжала тонко, отчаянно.