Князь подался вперёд. Стул скрипнул. Пальцы разжались, легли на колени.
— Это он? — голос глухой, с хрипотцой.
— Богатырь, что твоих дружинников убивал, — ответил я.
Радко подошёл ближе. Опустился на корточки. Пальцы коснулись лба гиганта — кожа холодная, восковая. Он всматривался в замершие глаза.
— Где Горислав и дружинники? — спросил бородатый.
— Все мертвы.
— Упокой Господь их души. — Князь перекрестился. — Погибли славно?
— Не все.
— Что ж… Не нам мёртвых судить. — Мстислав привстал.
— Лукьян, он разговаривал? — Радко коснулся пальцем лба гиганта.
— Мычал, как больной человек. Не разобрать. Знаю только, что звали Ильёй.
Князь нахмурился. Брови сошлись, прорезали глубокую складку на переносице. Опустился на стул — тяжело, будто ноги подкосились. Пальцы снова вцепились в подлокотники.
Радко приподнял бровь. Писало в руке дрогнуло. Он выпрямился, отряхнул колени. Глянул на бородатого.
Затем засмеялся тихо. Смех сухой.
— Я же говорил вам. Это Илья.
— Не может быть… — Бородатый помотал головой. — Ты уверен?
— Кот называл его так.
— Кот? — Радко прищурился.
— Долгая история.
— Илья, значит. — Князь почесал подбородок. — Значит, россказни не врали.
— Знали его? — спросил я.
— Я нет. Но мой отец — да. Радко, расскажи ему.
Радко выпрямился. Писало отложил на стол. Сцепил пальцы перед собой. Заговорил ровно, без спешки.
— Отец князя Мстислава, Всеволод, имел при себе воина. Илью. Росту огромного, силы нечеловеческой. Бился он за князя в каждой битве. Крушил ряды врагов, как дети ломают игрушки. Слава его бежала по всей земле — от Волги до Днепра. Никто не мог его одолеть. Никто не смел встать против.
Он сделал паузу. Свечи на столе оплывали.
— А потом Илья вдарился в православие. Да так сильно, что убивать перестал. Грехом назвал. А битва намечалась знатная. Всеволод собирал войско против половцев — те шли на Велиж, жгли деревни, людей угоняли в степь. Князь звал Илью. Тот отказался. Забрался в лес и стал там жить с женой своей. Была она беременна.
Радко перевёл дух. Голос стал тише.
— Всеволод ту битву проиграл. Войско полегло. Брата его убили. Сам князь едва ушёл. И затаил он на Илью справедливую злобу. Проклял его. Направил дружинников, чтобы схватили за предательство. Но те не вернулись. Все. До единого.
Радко замолчал. Глаза-щёлки уставились на голову у моих ног.
— Тогда Всеволод нашёл колдуна, молодого и странного. Лицо красное, глаза чёрные, как мгла. Вёл себя вызывающе как хозяин всему. Тот пошёл к богатырю. И был единственным, кто вернулся. Сказал, что отныне богатырь проклят. А взамен забрал он…
Князь Мстислав встал. Стул скрипнул. Радко осёкся на полуслове.
— Но богатырь всё убивал и убивал, да с жестокостью невиданной даже поганым, — сказал князь.
— Что с моим наказанием? — спросил я.
— Снято, после такого подвига. — Радко встал рядом со мной. Заслонил князя. Лицо улыбнулось. — Ты волен идти куда пожелаешь, Лукьян. Сказать тебе только хотим мы. Сестра твоя, Зоря, приходила сюда, за тобой. Затем отправилась она в деревню Березно. Людям помогать. Мы сказали ей, что за подвиг твой земля простит тебя, а она… предложила помощь нам в ответ. Добрая женщина. Березно. Деревня на отшибе, у старого оврага. Дворов двадцать. Люди состоятельные, ремесленники. Да вот только беда там завелась.
Я смотрел на Радко. Улыбка его стала шире.
— Что за беда?
— Убивают себя.
— Вы её хитростью туда послали? — спросил я.
Радко застыл. Оглянулся. Посмотрел на князя.
— У сестры твоей доброе сердце, как и у тебя. Услышав историю эту, не осталась в стороне. — Радко снова улыбнулся, но глаза остались щёлками. — Ты, пожалуйста, отдохни в бане. Накормим мы тебя. А то выглядишь и пахнешь будто с похода дальнего.
Я принюхался к себе. Поднял руку. От рукава несло болотной тиной, дымом костра и застарелой кровью.
— Хорошо.
Радко вышел первым, и я за ним — через княжий двор, мимо стражи, вниз по ступеням. Он шёл быстро, говорил без остановки, но я не слушал.
Баня стояла за теремом — низкий сруб, тёплый свет в оконце. Радко толкнул дверь. Пар ударил в лицо. Пахло берёзовым веником, смолой, нагретым деревом. В предбаннике на лавке уже лежала чистая рубаха и порты.
— Мойся, ешь, отдыхай. А утром — в Березно. Коня дам. — Он хлопнул меня по плечу и замер в проёме. — И да, за Горислава отдельное спасибо. Париться умеешь?
Я кивнул. Радко вышел, дверь за ним закрылась.
Баня стояла за княжьим теремом — низкий сруб, почерневший от времени. Стены из толстых брёвен, проконопаченные мхом. Крыша крыта дранкой, конёк порос мхом. Оконце маленькое, забранное бычьим пузырём — свет сочился мутный, жёлтый. Из двери тянуло теплом и прелой древесиной.
Я вошёл в предбанник. Лавка у стены, на ней — чистая рубаха и порты, сложенные стопкой. Ковш деревянный на крюке. Пол дощатый, грубо струганный, но чистый.
Стянул кафтан. Ткань задубела от пота и крови, стояла колом. Бросил на лавку. Доспех расстегнул — пластины лязгнули, легли на пол. Рубаху через голову — прилипла к телу. Порты скинул, сапоги сбросил. Остался голый. Тело в шрамах, в синяках, крови.
Вошёл в парную. Полумрак. Воздух сухой, ещё не прогретый. Печь-каменка стояла у стены — груда булыжников, сложенных конусом, с железной дверцей. Я открыл её. Зола внутри старая, серая. Выгреб в ведро. Взял дрова из угла — берёзовые поленья, сухие, звонкие. Сложил в печи колодцем. Сверху — бересту, скрученную жгутом. Кресалом высек искру. Трут занялся, береста вспыхнула, огонь лизнул дерево. Дрова затрещали. Я закрыл дверцу, оставил щель для тяги.
Печь загудела. Камни нагревались медленно. Воздух в бане стал плотнее, суше. Запахло дымком, берёзой и смолой.
Я взял ушат, вышел наружу. Колодец рядом. Ведро ушло вниз, цепь заскрипела. Вода ледяная, пахла железом и глубиной. Наполнил ушат, отнёс в баню. Ещё раз. Ещё. Пока оба ушата не наполнились до краёв.
Вернулся в парную. Камни уже дышали жаром. Я плеснул воду из ковша на каменку. Вода взорвалась паром — белое облако ударило в потолок, разошлось по углам. Жар обнял плечи, спину, вошёл в ноздри. Дышать стало трудно, но хорошо.
Сел на лавку. Доски тёплые, гладкие. Взял веник — берёзовый, свежий, ещё пах листом. Опустил в ушат с горячей водой. Листья размокли, расправились. Поднял, стряхнул капли. Хлестнул себя по плечам. Ещё. Ещё. Кожа загорелась, задышала. Грязь, пот, кровь — всё отходило, текло вниз, на пол.
Плеснул ещё на камни. Пар взвился с шипением. Я лёг на лавку, закрыл глаза. Жар проникал в мышцы, в кости, в голову. Мысли замедлились. Боль в рёбрах отпустила. Шрамы на спине перестали тянуть. Тело становилось чистым.
Я вышел из бани. Тело чистое, кожа свежа. Волосы влажные, стянул в хвост. В предбаннике оделся — рубаха льняная, свежая, пахла золой и ветром. Порты суконные, ещё тёплые после печи. Сапоги натянул, подбил пяткой.
Броню взял со скамьи. Чешуйчатую. Пластины легли на плечи — холодок пробежал по лопаткам. Ремни застегнул под мышками, на поясе. Подвигал плечами — сидит. Серп на пояс, с левой стороны. Меч ржавый в ножнах — за спину, наискось. Ремень через грудь. Ножны хлопнули по спине.
Вышел во двор. Солнце уже поднялось, било в глаза. Пыль золотилась в воздухе. У коновязи стоял стражник. В кольчуге, при мече. В поводу держал коня. Увидел меня — осмотрел с головы до ног. Задержал взгляд на лице, на глазах. Ничего не сказал. Протянул повод.
Конь был гнедой. Молодой, но не жеребёнок. Грива тёмная, густая, падала на глаза. Холка высокая, грудь широкая. Ноги сухие, с крепкими бабками. Копыта недавно кованы — железо блестело. Конь косил глазом, всхрапывал. Чуял чужого.
Я подошёл. Протянул руку ладонью вверх. Он дёрнул мордой, отступил на шаг. Я замер. Стоял, не двигался. Конь переступил ногами, фыркнул. Потом вытянул шею, обнюхал ладонь. Губы мягкие, бархатные. Я провёл по храпу, по переносице. Он не дёрнулся. Пальцы пошли выше — за ухо, по гриве. Конь выдохнул, опустил голову.