Я взял повод. Поставил ногу в стремя. Перекинул тело через круп. Сел. Конь переступил.
— Какой путь до Березно близкий? — спросил я.
Стражник почесал затылок.
— Через восточные ворота выйдешь, дальше по тракту до развилки. У развилки — налево, через брод. Потом прямо, до оврага. За оврагом — Березно. К полудню будешь.
Я тронул повод. Конь пошёл шагом. Копыта застучали по утоптанной глине. Ворота открылись. Я выехал за стену. Солнце грело спину.
Тракт лег под копыта — накатанный, в колеях, присыпанных пылью. По сторонам — поля. Рожь уже сжали, стерня торчала жёлтая, колкая. Ветер гнал по ней сухие листья. Небо высокое, светлое, дрожало от зноя. Жаворонок висел в вышине, трещал без умолку.
Конь шёл не сбивая шага. Грива качалась. Подковы стучали мерно — цок, цок, цок. Пыль поднималась за спиной, оседала на хвосте, на потнике.
Развилка показалась через полверсты. Три дуба стояли у дороги — старые, кривые, с ободранной корой. Под ними — камень замшелый, на нём кто-то выбил крест. Я взял левее, как велел стражник. Конь послушал повод, свернул.
Дорога пошла под уклон. Поля кончились. Начался луг — высокая трава, цветы синие, жёлтые. Бабочки порхали над обочиной. Дальше — ивы, низкие, серебристые. Ручей блестел меж ними. Брод. Конь вошёл в воду без понукания. Копыта захлюпали по гальке. Вода прозрачная, холодная, поднялась до стремян. Конь напился на ходу, всхрапнул. Вышли на тот берег. Отряхнулся, брызги полетели в стороны.
За бродом — подъём. Лес подступил ближе. Сосны, берёзы. Тень легла на дорогу. Запахло хвоей и грибами. Дятел стучал где-то справа. Белка мелькнула по стволу.
Лес расступился. Впереди открылся овраг — глубокий, заросший кустарником. На дне темнел ручей. Дорога спускалась серпантином. Конь пошёл осторожно, ставил копыта твёрдо. Я откинулся в седле, дал ему волю.
За спиной теплее стало. Тело прижалось ко мне — лёгкое, невесомое, тёплое. Тонкие руки просунулись вперёд. В пальцах — мясо вяленое, полоска тёмная, с белой соляной корочкой.
— Поешь, — голос Мары над ухом. Нежный, певучий.
Она сидела позади. Босые ноги свесила по бокам коня — пальцы поджаты, пятки голые. Одной рукой держалась за мою грудь, пальцы легли на доспех, над самым сердцем.
Пахла цветком. Таволга. Сладкий, медовый — первый вдох. За ним — горчинка, тонкая, как раздавленный стебель. Нижняя часть влажная, прохладная, как речной ветер над зарослями. Так пахнет луг после дождя, когда облака уходят и солнце греет мокрую траву.
Я взял мясо в руки. Полоска сухая, тёмная, с белыми крупинками соли. Поднёс ко рту. Откусил. Мясо жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Челюсти заработали.
Мара второй рукой обняла меня крепче. Пальцы легли на грудь — тонкие, прохладные, чуть жирные после мяса. Блеснули в солнечном свете.
— Ты был в том колодце?
— Был.
— Что ты видел?
— Жертвы. Место для ритуала. Который наверняка вызвал эту тварь, что жила в теле Ильи.
— Как она попала туда?
— Он молился у иконы. Был верующим. Тварь прорыла нору прямо под этим местом.
— А затем он обезумел?
— Да. Возможно, сразу. Горислав перестал быть собой после того, как она взяла его тело. Но… лишь отчасти.
— Затем богатырь убил всю свою семью?
— Да.
— Тебе было грустно?
Я прожевал. Мясо пошло туго. Сглотнул.
— Это было… странно.
Конь шёл шагом. Копыта мерно стучали по сухой земле. Пыль поднималась за спиной, оседала на траве.
Мара сидела позади. Одна рука на моей груди, вторая на поясе. Пальцы лёгкие, прохладные. Босые ноги покачивались в такт шагу. Белое платье струилось по крупу коня, край подола намок от росы.
Я доел мясо. Вытер пальцы о штаны. Взял повод обеими руками.
Дорога шла через луг. Трава высокая, по грудь коню. Ветер ходил по ней волнами — серебрил, гнул к земле.
— Мара.
— Да.
— Ты… хорошо пахнешь.
Она прижалась крепче. Голову повернула набок. Белые волосы скользнули по моему плечу.
— Неужели ты заметил. Я рада.
— Почему?
— Потому что я так пахну для тебя.
— Это ложь.
— Ты не веришь мне? Это потому что твоя сестра говорит плохо обо мне.
— Она боится, что ты со мной рядом, потому что ждёшь, когда я верну душу. Чтобы забрать её себе.
— Все души принадлежат мне. И твоя тоже, — ответила она.
— Значит, Зоря права.
— Права. Но это не значит, что мне не нравится быть рядом с тобой.
Конь ступил на околицу. Я натянул повод. Остановились.
Березно лежало в низине, у ручья. Избы рубленые, конопаченные, крытые тёсом. У каждой — огород: гряды ровные, капуста завилась в кочаны, репа налилась, ботва зелёная, густая. Плетни прямые, подпёртые свежими кольями. У колодца — ведро на цепи смазанной. Ворота на кованых петлях.
Люди занимались делами. Мужик у кузни точил косу — камень ходил по лезвию, искры брызгали в траву. Рядом подмастерье раздувал меха. Баба несла корзину с бельём к ручью, другая тут же полоскала, закатав рукава по локоть. Дети играли у плетня — двое мальчишек гоняли обруч палкой, девчонка сидела на корточках, лепила из глины. Старик на лавке плёл корзину, пальцы ловкие, быстрые. Собака лежала у его ног, выкусывала блох.
Пахло свежим хлебом, крапивой. Где-то мычала корова. Где-то стучал топор.
— Мирно тут, — сказала Мара. Голос над ухом, тихий.
— Ты знаешь, что творится в этом месте? — спросил я её.
— У Зори спроси.
— Значит, не знаешь?
— Знаю. Умирают тут. От мала до велика.
— Почему?
— Иногда правда кажется страшнее лжи, а чистота перед собой в могилу сводит. — Она поцеловала меня в щёку. Губы холодные, мягкие. Прижалась. Нос уткнулся мне в лицо — прохладный, гладкий. Пахнуло таволгой. Медовое тепло, горький стебель, речная свежесть. И тишина.
Мары не стало. Конь переступил с ноги на ногу. Повод качнулся в моей руке. Ветер шевелил гриву. На плече остывал влажный след от её щеки.
Я тронул повод. Конь пошёл шагом по улице. Копыта стучали по утоптанной глине. Люди оборачивались. Баба с корзиной застыла, проводила взглядом. Мужик у кузни опустил косу. Дети перестали играть — смотрели молча, прижавшись к плетню.
Дом старосты стоял на взгорке. Отличался от прочих — выше, крепче. Рублен в два жилья. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. Крыльцо высокое, с точёными балясинами. Над дверью — подкова, прибитая концами вверх. Рядом — пучок зверобоя, свежий, ещё зелёный.
Я спешился. Бросил повод на коновязь. Поднялся на крыльцо. Дверь приоткрыта.
Изнутри — голос. Родной, женский.
— …надо кору дубовую, сушёную. И мёд. И чистое полотно. Я сама приготовлю, ты только принеси.
Глава 16. Правда
Я толкнул дверь. Внутри чисто, пахнет влагой. Полы дощатые, выскоблены добела. На окнах — занавески льняные, с вышивкой красной нитью. В углу — печь, белёная, с лежанкой, на ней овчина. На столе миски глиняные, крынка с молоком, краюха хлеба. В красном углу икона Богородицы, плат расшитый, лампада теплилась. Половики на полу пёстрые, домотканые. У стены лавки, на них — подушки, набитые сеном.
Зоря стояла у стола. Одета по-походному: рубаха льняная, поверх безрукавка кожаная, шнуровка тугая. Порты суконные, заправлены в сапоги. На боку — сумка кожаная, через плечо, клапан откинут — видать, рылась недавно. В руках — пучок травы. Зверобой. Волосы русые, распущены, упали на плечи, на спину. Лицо свежее, чистое, но под глазами тени.
Рядом с ней староста. Молодой, лет тридцати. Плечи широкие, руки крестьянские — в мозолях, но чистые. Борода русая, короткая, стрижена. Одет в рубаху вышитую, пояс с медной пряжкой. Сапоги яловые, добротные. Глаза серые, ясные.
У стены, на лавке, сидела женщина. Голова опущена, руки на коленях — пальцы сцеплены. Платок тёмный, надвинут на лоб. Лица не видать.
У двери стоял мужчина в доспехах. Подтянутый, жилистый. Кольчуга до колен, поверх — нагрудник кожаный, с железными бляхами. На поясе меч. Усы длинные, русые, свисали вниз. Глаза цепкие, быстрые. Осмотрел меня с головы до ног. Пальцы напрягались.