— Ты сказала, он живёт далеко. Насколько? — спросил я.
— Не совсем далеко, но и не близко. — Мара повернула голову, улыбнулась через плечо.
— Как это?
— Спрятался он ото всех. Правит княжеством своим…
— Он князь? — Зоря подняла бровь.
— Кто его знает, кто он теперь. Лука увидит и решит. Он умеет видеть как оно есть. — Мара на миг задержала взгляд на мне. — Поэтому верно… сестру и простил.
Зоря нахмурила брови.
— Скажи, тебе и больно не стало от слов Зори? Совсем?
— Зачем ты это делаешь? — Сестра остановилась. Мара развернулась к ней, руки за спину. Платье обвилось вокруг босых ног.
— Зоря, ты хочешь, чтобы Лука вернул душу или нет?
— Конечно, хочу.
— Мара, оставь её. — Я шагнул вперёд.
— А если он возненавидит тебя за всё, что ты ему рассказала? Если влюбится в кого — уйдёт? — продолжала Мара.
— Это будет его решение.
— Да? А Наговорника в себя впустить почему ему дала? — Голос Мары стал громче. — Получит душу он — и Наговорник сделает своё. Раскается во всех деяниях своих и наложит на себя руки. Изведёт он его, как и тебя. Но ты была не против.
Зоря застыла. Зубы сцепила, скулы напряглись.
— Это было единственное решение. Использовать брата как сосуд? — Мара склонила голову набок. — Или, может, ты и не веришь вовсе, что он вернёт душу себе?
— Хватит. — Я встал между ними. — Мы оба понимали, что другого выхода нет. И если Зоря думает, что я так и не получу душу, — она права. Из-за тебя. Ты рядом. Ты не дашь мне жить в этом случае. А значит, и Наговорник сгинет со мной.
— Тогда почему ты хочешь её вернуть? — Мара подошла ближе. От неё пахло цветами — таволгой, сладкой и свежей, как луг после дождя. Запах обволакивал, тянулся за ней шлейфом.
— Я хочу быть целым.
— Лукьян. — Сестра посмотрела мне в лицо. Глаза налились влагой.
— Ты не можешь ничего хотеть. — Мара покачала головой.
— Тело ищет своё. Руки делают, ноги идут. Да, я проживу без неё. Но что-то заставляет меня идти.
Мара усмехнулась.
Лес начал редеть. Сосны сменились берёзами, берёзы — ольшаником. Под ногами захлюпало — низина, ручей. Перешли по камням. Дальше — подъём, и за ним открылось поле. Наше поле. За полем — деревня.
Она лежала в низине, у реки. Избы рубленые, крытые тёсом и соломой. Дымки из труб поднимались столбами — белые, прямые, в безветренном воздухе. У околицы — колодец с журавлём. Старый вяз у дома Зори. Плетень, увитый хмелем. Цветы под окнами — ромашка, зверобой, календула. Куры рылись в земле у ворот. Собака спала у будки, пригревшись на солнце.
Мара остановилась у кромки леса. Дальше не пошла — туда, где кончалась тень и начинался солнечный свет.
— Я буду ждать тебя на этом месте в полночь, — сказала она.
Я кивнул. Мы с Зорей пошли через поле. Трава под ногами была сухая, колкая. Солнце грело спины. Уже у околицы я обернулся. Мара всё стояла на том же месте — белая фигура на границе леса, неподвижная, как изваяние. Ветер трепал её платье, но она не шевелилась.
Мы подошли к дому. Калитка скрипнула. Зоря толкнула её плечом, вошла во двор. Я за ней. Всё было как прежде: плетень, хмель, цветы. Только на крыльце стояла пустая миска — видно, Зоря уходила второпях, не убрала. Петух прошёлся важно, тряхнул гребнем. Где-то в доме тихо тикали ходики.
Зоря повернулась ко мне от печи:
— Я хочу борщ. Поможешь?
— Конечно.
Она засучила рукава. Я снял доспех, повесил серп на крюк у двери.
— Свеклу неси, — сказала она. — Три штуки, крупные. И капусту — полкочана. Морковь, лук, картошку. Всё в погребе, в левом углу, в коробе.
Я спустился в погреб. Там было холодно, пахло землёй. В коробе лежали овощи — свёкла твёрдая, в комьях сухой глины. Капуста хрусткая, тугая. Морковь с ботвой — ботву я оторвал и бросил тут же, в угол, для кур. Картошка мелкая, но чистая. Всё собрал в подол рубахи, поднялся.
Зоря уже развела огонь. На столе стоял чугунок, доска, нож.
— Свеклу чисти и режь соломкой. — Она бросила мне нож. — Мелко, но не в кашу.
Я чистил. Свекла была сочная, тёмно-бордовая, пальцы сразу окрасились. Резал долго, старался ровно. Зоря тем временем шинковала капусту — нож ходил быстро, полоски ложились одна к одной.
— Лук и морковь — на зажарку, — сказала она. — Сперва лук, до золотого. Потом морковь. Масла не жалей.
Я взялся за лук. Нарезал полукольцами. В сковороду плеснул масла — конопляного, тёмного, с горчинкой. Лук зашипел, запахло сладким. Я мешал деревянной ложкой, ждал, пока станет прозрачным и по краям пойдёт золото. Потом добавил морковь — она легла оранжевыми кружочками, масло сразу окрасилось. Мешал, пока морковь не стала мягкой.
Зоря бросила свёклу в чугунок с кипящей водой. Следом — капусту. Чугунок был старый, чёрный, с отбитым краем. Вода бурлила, пена поднималась — сестра снимала её ложкой.
— Картошку — кубиками, — сказала она. — И бросай.
Я нарезал, бросил. Картошка ушла на дно, вода успокоилась. Зоря посолила, добавила лавровый лист, несколько горошин чёрного перца. Накрыла крышкой.
— Теперь зажарку.
Я выложил лук с морковью в чугунок. Масло растеклось по поверхности золотыми кругами. Зоря помешала.
— Уксусу надо. Чуть-чуть. И сахару щепоть. Чтобы свекла цвет не потеряла и кислинка была.
Я подал ей бутылёк с уксусом. Она капнула, попробовала, добавила ещё. Потом сахар — белую щепоть бросила в чугунок.
— Теперь пусть томится. А ты — за сметаной.
Я вышел. Соседка жила через два дома. Старуха Дарья — сухая, маленькая, вечно в платке. Увидела меня в окно, вышла на крыльцо.
— За сметаной?
— За сметаной.
— Зоря борщ варит? Чую. — Она скрылась в доме, вынесла крынку. — Держи. Свежая, утренняя. Густая — ложка стоит.
— Что взамен?
— Ничего. Ты в прошлом годе у меня плетень чинил, забыл? Я не забыла. Иди, пока тёплая.
Я взял крынку. Сметана была холодная, белая, с жёлтой плёнкой сверху. Пахло сливками.
Вернулся. Зоря уже сняла чугунок с огня. Борщ томился, густой, тёмно-красный, почти вишнёвый. Она разлила по мискам. В каждую — ложку сметаны. Я нарезал хлеб — чёрный, ржаной, с твёрдой коркой. Мы сели за стол.
— Вкусно, — сказал я, зачерпнув ложкой.
— Свёкла хорошая. Сладкая. И уксус в самый раз.
— Сметана тоже.
— Дарья дала?
— Да. За плетень.
— Помню тот плетень. Ты тогда весь день провозился.
— Там три доски гнилые были.
— А стал как новый.
Мы ели. Ложки стучали о миски. За окном садилось солнце. В доме пахло борщом, дымом, уксусом. Зоря сидела напротив — раскрасневшаяся от печного жара, волосы выбились из-под платка. Она дула на ложку, щурилась от пара.
Глава 21. Сторона
Луна стояла высоко — большая, круглая, заливала дорогу серебром. Звёзды высыпали щедро. Ветер стих, сверчки пели в траве.
Мы стояли у калитки. Зоря придирчиво осматривала доспех, поправляла каждую пластину. Пальцы её скользили по ремням — проверяла, туго ли затянуты, не ослаблет ли что в дороге.
— Вот так. — Она затянула ремень потуже, язык прикусила, напряглась. Кожа скрипнула. — Вечно он висит у тебя.
— Рёбра жмёт.
— Пусть лучше так. — Она проверила пластины на плечах, на боках, потянула за края. Чешуйки лязгнули. Зоря отступила на шаг, поставила руки в боки, оглядела меня с головы до ног. — Ну вот. Выглядишь как ратник. Серп наточил?
— Да.
Она взяла с плетня узелок — серую холстину, перевязанную бечёвкой. Протянула мне.
— Тут хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. И мазь от ран — на волчеягоднике, жжёт, но заживляет быстро. И бинты чистые. Соль в тряпице.
Я взял узелок. Он был тяжёлый, тёплый от её рук.
— Спасибо.
— Будь осторожен с Марой. Не верь ей, слышишь?
— Я знаю.
Она обняла меня. Крепко, как только могла. Пальцы вцепились в доспех, прижали пластины к груди. Потом отстранилась, встала на цыпочки и поцеловала в лоб. Губы сухие, тёплые. Отошла на шаг. Скрестила руки на груди.