— Иди. Она ждёт.
Я пошёл через поле. Трава под ногами была мокрая от росы. Сапоги скользили. Я не оборачивался. Знал, что она стоит у калитки и смотрит вслед, пока я не скроюсь в лесу. Впереди, у кромки деревьев, уже белело платье Мары.
Мара стояла на том же месте, где мы оставили её три дня назад. У кромки леса, где кончался лунный свет и начиналась тень. Стояла ровно, как свеча. Руки опущены вдоль тела, ладони раскрыты к земле. Белое платье не шевелилось, хотя ветер бродил по полю. Волосы лежали на плечах неподвижно. Она смотрела на меня — глаза блестели в темноте, как у кошки.
Когда я подошёл, она взяла меня за руку. Пальцы её были прохладные, сухие. Она повернулась и повела меня в лес — чуть впереди, не оборачиваясь. Её платье было с глубоким вырезом на спине — ткань расходилась от плеч до поясницы, открывая бледную кожу. Лопатки двигались плавно при каждом шаге. Позвоночник проступал тонкой линией. Лес мелькал старый, ночной, полный звуков и запахом грибов. Где-то капала вода с ветвей. Сучья хрустели под сапогами. Лунный свет просачивался сквозь деревья.
— Три дня тебя ждала, — сказала она, не оборачиваясь.
— У Зори крыша прохудилась. Над печью. Три доски сгнили, видно, снегом продавило ещё по зиме. Пришлось лезть наверх, смотреть. Одну доску снял — под ней стропило треснуло. Надо было менять. Пошёл к Дарье, у неё сын лес валил, остались брёвна. Выбрал подходящее, обтесал топором. Пока подогнал — день прошёл. Потом ещё дранку менял — старая в труху рассыпалась. Зоря снизу подавала, я сверху прибивал. А там и печь остыла — заодно трубу прочистил, сажи набилось — полведра.
— Работящий ты.
— Куда мы идём?
— К пруду в чаще. Тут недалеко.
— Что за пруд?
— Только ночью глубокой открыт. Он к Кощею нас приведёт.
— Ты тоже идёшь?
— Конечно. — Она усмехнулась. — Мне же нужно там быть, чтобы своё забрать.
— Там — это где?
— Увидишь. Только ты… — Мара остановилась, повернулась ко мне. Глаза прищурила, коснулась пальцем лезвия серпа. — Будь готов к бою. Колодец тот водяной сторожит. Просто так не пустит.
— Никогда не встречал водяных.
— Он не просто водяной. Он старый. Очень старый. Сидит на дне и ждёт. Кожа у него как у сома — скользкая, серая, ни чешуи, ни шерсти. Пальцы длинные, с перепонками до самых костяшек. Глаза белые, навыкате, без век, никогда не моргает. Смотрит сквозь воду. Голос у него низкий, как камни под водой перекатываются. Он не говорит — он поёт. И песня его затягивает. Ты слышишь и хочешь шагнуть в воду. Шагнуть, лечь на дно, закрыть глаза. Многие так и сделали. Они до сих пор там — стоят на дне, среди коряг, и смотрят вверх мёртвыми глазами. Справишься?
— Попытаюсь.
Мы шли ещё долго. Лес становился гуще, тропа пропала. Мара вела меня через бурелом, через заросли папоротника, через ручьи, что блестели в лунном свете. Ветки хлестали по лицу, она не останавливалась.
Наконец лес расступился. Мы вышли на поляну — круглую, залитую лунным светом. Посреди неё лежал пруд. Небольшой, шагов двадцать в ширину. Вода была чёрная, неподвижная. По краям торчал камыш, высокий, сухой, он стоял стеной и тихо шелестел. Над водой вились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями. Они летали бесшумно, замирали в воздухе и снова срывались с места. Светляки пульсировали в траве зелёными искрами.
Я достал серп. Лезвие блеснуло.
— Я скоро буду. Жди тут.
— Никуда не пропаду. — Мара пропустила меня вперёд.
Я прикрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир выцвел. Пруд, камыш, поляна — всё стало серым, плоским. Красных пятен не было. Ни духа, ни тени. Я открыл глаз и пошёл вперёд, вглядываясь в землю.
Следы. Свежие. Я присел на корточки. Отпечатки сапог — мужские, широкие, глубокие. Человек шёл уверенно. Каблук стоптан наружу. Рядом с отпечатком, на траве, зацепилась нить — шерстяная, грубая, тёмно-синяя. Она тянулась цепочкой, исчезая в камышах.
Я пошёл по следу. Камыш расступился, и я увидел пруд вблизи. Вода была красной от кровяных разводов. Они расходились от центра, смешивались с лунным светом, и казалось, что пруд светится изнутри.
На берегу лежало тело. Части. Крупные куски серой плоти, разбросанные по траве. Я присел. Голова — огромная, круглая, с белыми глазами навыкате. Рот раскрыт, зубы мелкие, частые. Шея перерублена наискось — одним ударом. Чистый срез. Мечом. Очень острым.
Туловище — грузное, бесформенное, кожа серая, скользкая. Конечности — длинные, с перепончатыми пальцами. Одна рука отрублена по локоть, другая — по плечо. Ноги подогнуты неестественно. Внутренности вывалились в траву — сизые, влажные. Всё было порублено.
Я провёл пальцем по траве. Кровь. Густая, холодная. Поднёс к лицу. Запах — сладковатый, с тиной. Лизнул. Вкус — соль, вода, гниль. Ничего человеческого. Только запах крови водяной твари.
Я выпрямился и осмотрелся. Следы уходили в воду — туда, где ещё не разошлись красные разводы. Кто-то вошёл в пруд.
— Он и вправду выглядит так, как я описала. — Мара присела рядом. Опустила ноги в воду, болтала ими, разгоняя красные разводы.
— Судя по всему, его зарезал человек. Один.
— Чем удивляешься?
Я взял отрубленную руку водяного. Поднял, повернул к лунному свету. Срез ровный. Кость перерублена под прямым углом, плотная, твёрдая, как дубовая сердцевина. Лезвие должно быть острое, как бритва.
— Смотри. — Я показал Маре место среза. — Кость твёрдая, жёсткая. Меч вошёл под углом, перерубил сустав, рассёк. Это не удар мясника.
Я прошёл по следам. Остановился у камыша, где трава примята.
— Водяной атаковал отсюда. — Я показал на глубокие борозды в глине — следы перепончатых ног. — Он выскочил из воды, попытался схватить. Видишь — пальцы впились в землю, сорвали траву. Но промахнулся.
Я повернулся к центру поляны.
— Тот, кто его убил, ушёл вправо. Один шаг. След узкий, носок развёрнуто. Он перестроился. — Я показал на отпечаток сапога. — Отсюда первый удар — по левой руке. Водяной замахнулся, но не успел. Рука отлетела в траву.
Я шагнул дальше.
— Второй удар — по ноге. Видишь — здесь водяной упал на колено. Глина продавлена глубоко, всем весом. Отсюда третий удар — по шее. Сверху вниз, наискось. Голова покатилась в воду. Всё. Три удара. Три движения. Ни одного лишнего.
Я выпрямился.
— Кто-то вошёл в пруд. Кто-то в кольчуге, с острым мечом. Кто-то, кто убивает одним ударом. Кто-то, кто прошёл здесь до нас и ушёл… под воду…
Я наклонился и поднял нить. Она лежала в траве, тянулась от кромки леса, через поляну, прямо к воде. Шерстяная, грубая. Она была целой. Ровной. Натянутой. Я потянул — нить не поддалась. Она уходила в пруд и исчезала в красной воде.
Я провёл пальцами по нити. Шерсть кололась, цеплялась за мозоли. Пахла овчиной и дымом, золой, старым домом. Я поднёс к глазам. В лунном свете она блестела, будто влажная. Но была сухой.
— Это шерстяная нить. Из клубка. Она ведёт прямо в воду.
— Значит, все дороги ведут в пруд. До встречи на той стороне. Я буду рядом.
Она оттолкнулась руками от берега и соскользнула в воду. Вошла без всплеска, без кругов. Белое платье мелькнуло под поверхностью и исчезло в темноте.
Я бросил нить. Она закачалась на воде и медленно пошла ко дну.
Подошёл к краю. Вода была красная, но прозрачная — лунный свет проникал глубоко, и я видел, как нить исчезает в темноте. Я опустился на колено. Окунул руку. Вода холодная. Пахла тиной и железом. Я повёл пальцами под водой и почувствовал ветер. Слабый, но явственный — он обдувал кожу, шевелил волоски на руке. Под водой дул ветер.
Я прыгнул. Вода сомкнулась над головой — холодная, густая, она давила на уши, на глаза, на грудь. Я не дышал. Открыл глаза. Вода была красной, прозрачной — я видел, как нить уходит вниз, в темноту, и исчезает. А потом меня рвануло вверх, сама вода вытолкнула меня, как пробку. Я вынырнул. Выбрался на берег. И замер.
Ветер ударил в лицо — рывками, сухой, горячий. Он пах пеплом. Я стоял на четвереньках, осматривался. Вокруг были пеньки. Чёрные, мёртвые, обугленные. Они торчали из земли, как гнилые зубы. За ними — пустота. Бескрайняя, серая, уходящая в никуда.