Я выпрямился. Одежда была сухой. Ни капли воды. Только пепел на сапогах, на руках, на лице. Я стряхнул его. Он был мягкий, как мука, и пачкал пальцы серым.
Воздух был красным. Само небо было тёмно-красным, как запёкшаяся кровь. По нему ползли облака — чёрные, тяжёлые, они заслоняли свет, и тени бежали по мёртвой земле. Вдали, у самого горизонта, висело солнце. Алое, размытое. Оно не грело, висело как глаз мертвеца. Пустота. На сколько хватало глаз — ничего. Ни дерева, ни куста, ни травинки. Только пепел. Земля под ногами была серая, спекшаяся, в трещинах. Ветер гнал пепел волнами — он кружился, закручивался воронками, оседал на пеньках. Воздух впивался в кожу, сушил губы, щипал глаза. Я моргнул — веки скрипнули, как наждак.
Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё — земля, небо, пеньки, солнце — было пропитано алыми нитями. Они тянулись от горизонта до горизонта, сплетались, дрожали, пульсировали, как вены. Красный цвет заливал всё. Я повернул голову, ища белое пятно — платье Мары.
— Мара? — Тишина. — Мара!
Вдали послышался звук. Так скрипят колёса старой телеги по сухой земле. Я схватился за серп. Вгляделся.
По дороге — единственной дороге среди мёртвых пеньков — катилась телега. Огромная, сколоченная, запряжённая двумя чёрными быками. Рога их были спилены, глаза мутные. На телеге, на ворохе каких-то мешков, сидел мужчина. Увидел меня. Натянул поводья. Быки встали, опустили головы. Он спрыгнул на землю, выхватил из-под мешков молоток, тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. И пошёл ко мне. Хромал. Спешил, подволакивая ногу.
Был он невысокого роста, на полголовы ниже меня. Одет как крестьянин: рубаха льняная, порты суконные, сапоги стоптанные. Но тело его было неправильным. Плечи неровные — одно выше другого, спина скручена, будто позвоночник не мог решить, куда расти. Руки короткие, с толстыми запястьями. На левой кисти — шесть пальцев. На правой — четыре. Голова вжата в плечи, шея короткая, незаметная. Уши низко посажены, одно меньше другого. Лоб узкий, покатый, с глубокими складками. Глаза широко расставлены — один выше, другой ниже. Нос приплюснут, ноздри вывернуты. Губы тонкие, слюнявые. Подбородок маленький, скошенный назад.
— Ты кто такой?! — Он сжал молоток двумя руками. Ноги дрожали. Подошёл ближе, остановился в трёх шагах. На виске билась жилка.
— Лукьян.
Мужик напрягся. Бросил взгляд на серп, вытянул голову и прищурил глаза.
— Я тебя не видел. Какой ещё Лукьян?
Он подошёл вплотную. Изо рта несло чесноком — кисло, будто он жевал его с утра. Он опустил молот. Я приготовил лезвие. Он рассматривал мою старую половину лица — морщины, седой глаз, дряблую кожу.
— Ты вроде из наших. Тебя отец Лукьяном назвал?
— Мать.
— Мать? — Он почесал нос пальцами. Затем засмеялся со свистом. Смех выходил из него толчками, будто он давился и радовался одновременно. Потом хлопнул меня по плечу.
— Ты чего тут? Сено косишь? — ткнул пальцем по рукояти серпа. Заливался смехом. — Пошли, довезу! Ты уж прости, Лука, что не узнал тебя. У меня последнее время с головой всё не так.
Он развернулся и побежал к телеге — хромая, припадая на левую ногу. Пнул быка в бок — тот всхрапнул, переступил. Мужик залез на телегу, схватил вожжи и рукой показал мне место рядом с собой, на мешках.
Я забрался. Телега скрипнула. Мешки были набиты чем-то мягким — не то соломой, не то тряпьём. Он дёрнул вожжи, причмокнул. Быки тронулись. Колёса заскрипели, телега покатилась по серой дороге. Ветер дул в лицо, нёс пепел. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись мёртвые пеньки.
— Что везёшь? — спросил я.
— Да товар всякий, на ярмарку. Праздник. Тряпьё везу, одежды для батраков, холстину, нитки, иглы. Всё, что в хозяйстве сгодится. Меня, кстати, Жихарём звать.
— По какому поводу праздник?
— Как по какому? Отец невесту себе нашёл новую. Матерью будет наших братьев и сестёр новых. Ты вот от какой матери рождён? Брат мой.
— Я не знаю её имени.
Он рассмеялся. Закатился так, что отпустил поводья. Быки пошли медленнее.
— Тоже, я тоже не знаю! Ну и вопрос я задал. Они то приходят, то уходят.
Смех оборвался. Он резко выпрямился, привстал с мешков. Лицо его изменилось. Руку поднял к глазам, прикрывая от алого света.
— Это же… О мой отец… Это же Крив и Косой. Батраки мои. Братья. — Голос сорвался. — Кто их так?!
Я посмотрел туда, куда он глядел. У дороги, на серой земле, лежали два тела. Скрюченные. Одно — с горбом, плечи выше головы. Второе — длинное, тощее, с вывернутыми ногами. Оба разрублены недавно. Кровь ещё не впиталась в пепел.
Жихарь спрыгнул с телеги, не глядя под ноги. Подвернул больную ногу. Захромал к телам, размахивая руками. Из горла его вырывался то ли вой, то ли хрип.
Я услышал шорох. Пепел зашевелился у самых ног Жихаря. Горстка взметнулась серым облачком. И из-под земли, из пепла, вырвался мужчина.
Он возник стремительно — как змея, что пряталась в норе. В руке его блеснул меч. Длинный. Острый, с золотым оттенком который просачивался в воздух.
Жихарь даже не успел обернуться. Меч пошёл по дуге — сверху вниз, наискось. Лезвие вошло в макушку, раскололо череп. Треск. Кровь брызнула на серую землю. Жихарь захрипел, колени подломились. Тело его начало оседать, но меч уже шёл дальше — клинок рассёк шею, грудь, живот. Один удар. Тело развалилось на две половины. Они упали на пепел с глухим стуком. Внутренности вывалились наружу. Кровь хлынула лужей. Пепел вокруг стал чёрным.
Мужчина выпрямился. Стряхнул кровь с меча одним движением. И посмотрел на меня.
Я спрыгнул с телеги. Сапоги ушли в пепел. Мужчина стоял в десяти шагах. Лицо его было в серой пыли, но злость проступала сквозь грязь — ноздри раздуты, губы сжаты. Он был молод. Волосы стрижены под котелок, цвета солнца. Брови такие же светлые, едва заметные на грязном лице. Кольчуга до середины бедра, поверх неё нагрудник с железными бляхами. Наплечники кованые, наручи с гравировкой. Сапоги высокие, на шнуровке. В руке — меч. Лезвие жёлтое, в серебряной стали, и с него капала кровь Жихаря.
Он рванулся на меня. Меч описал дугу — сверху вниз, наискось. Я встретил его серпом. Сталь ударила о сталь. Искры сверкнули в красном воздухе, осыпались на пепел. Его брови подкинулись вверх. Рот чуть приоткрылся. Он нажал сильнее, мышцы на предплечье вздулись. Я выкрутил лезвие, уводя его меч в сторону, и ударил ногой по его стопе. Сапог врезался в подъём. Он охнул, потерял равновесие, но успел схватить меня за ремень доспеха и перебросил через себя. Земля ударила в спину. Он навалился сверху, занёс меч и остриём ударил мне в лицо. Я увёл голову вправо. Лезвие вошло в пепел у самого уха — холодом обожгло кожу. Я махнул серпом ему в висок. Он дёрнулся назад, зрачки расширились. Отскочил. Потерял равновесие, попытался встать, но упал на колено. Я вскочил. Серп пошёл к его шее. Он не успевал уйти.
Но я не сделал последний шаг.
Ноги были сцеплены. Я рухнул лицом в пепел. Шерстяные нити — тёмно-синие, грубые — обвивали мои голени до самых колен. Они сжимались, ползли вверх. Я рванулся — они держали.
Он встал. Я рубанул серпом по нитям — они лопнули с сухим треском. Мы ударили одновременно. Меч и серп встретились. Искры брызнули в стороны, осыпались. Разошлись. Он выставил меч вперёд, ноги на ширине плеч. Ладони сжимали рукоять. Дышал громко.
— Ты кто такой? — спросил он. Голос звонкий, приподнятый.
— Лукьян… Это ты убил водяного.
— Откуда знаешь? Ты с той стороны? — Он расслабился. Опустил меч. — Но ты тоже… урод.
— Урод.
— Меня Иван зовут.
Глава 22. Ярмарка
Красная пыль поднялась в воздух. Ветер гнал её по опустевшей земле, закручивал воронками, швырял в пеньки. Она оседала на трупах — на разваленном теле Жихаря, на скрюченных батраках. Теребила клочья волос, прилипшие к запёкшейся крови. Ветер выл низко и пыль скрипела на зубах.
Иван убрал меч в ножны и стряхнул пепел с наплечника. Посмотрел на меня.