У обочины лежал клубок. Он крутился на одном месте, быстро-быстро, собирая шерстяную нить обратно. Нить скользила по пеплу, стягивалась, исчезала в нём.
— Ладно. — Иван достал меч из ножен. Сталь зазвенела, жёлтое лезвие блеснуло в алом свете. — Стражи нигде нет. Это странно. Но ты будь готов к бою.
— Хорошо.
— Иди за мной.
Он пошёл к воротам. Я за ним. Створки были в три человеческих роста, обитые железными полосами, с коваными узорами. Узоры резкие, угловатые — шипы, зигзаги, ломаные линии.
Мы вошли в город. Улицы мощёные. Серый камень, плотно подогнанный, с тёмными прожилками. Дома стояли плотно, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Углы заострены, как лезвия. Карнизы выступали далеко вперёд, заканчиваясь шипами. Окна узкие, забранные слюдой, тёмной, в свинцовых переплётах. Над каждой дверью кованый козырёк с неровными краями. Строений было много, целые улицы уходили вглубь, к подножию дворца.
И людей было много. Все уродливые. Мужчины с неровными плечами, с лишними пальцами, с глазами на разных уровнях. Женщины с перекошенными лицами, с горбами, с руками разной длины. Дети маленькие, скрюченные, с неправильными чертами, но живые, бегающие меж взрослых.
Ярмарка. Рынок раскинулся вдоль главной улицы, ряды лотков, навесы из грубой ткани. Торговали одеждами из грубого сукна, с вышивкой. Вышивка старательная: геометрические узоры, зигзаги, спирали. Продавцы кричали, зазывали, спорили с покупателями. Мужчина с тремя пальцами торговался с женщиной, у которой не было носа, за отрез ткани. Она щупала сукно, качала головой. Рядом старуха с выпученными глазами продавала горшки — кривые, но расписанные красным по серому.
Музыкант сидел на бочке. В руках держал инструмент — нечто похожее на гусли с трубкой: кожаный мех, костяные трубки, струны, натянутые на кривую деку. Он дул в трубку, пальцы бегали по струнам, и инструмент издавал звук — протяжный, скрипучий, с подвыванием. Мелодия была отвратительной: она не держала ритма, срывалась на визг. Уроды слушали. Кто-то даже притопывал ногой.
Пол под ногами был вымощен камнем — тёмным, с красными прожилками. Он был холодным даже здесь, в вечном алом свете.
Несколько голов обернулись. Сперва мужчина с лицом, стянутым набок. Потом женщина с бельмом на пол-лица. Потом ребёнок. Потом ещё. И ещё. Музыка стихла. Иван застыл. Меч чуть выдвинул вперёд. Бросал глаза на всех. Толпа стояла и шепталась. Сотни уродливых глаз смотрели на нас.
— Здравствуйте! — бросил кто-то из толпы.
Старик выбился вперёд, растолкав соседей. Толстый, грузный. Одет в долгополый кафтан тёмного сукна, подпоясанный верёвкой. Лицо круглое, лоснящееся, с одним глазом — второй заменяла впадина, затянутая кожей. Губы пухлые, влажные, растянуты в улыбке. Вместо ног, от колен, уходили вниз деревянные палки — обструганные, примотанные ремнями к бёдрам. Он опирался на них, как на ходули, и возвышался над толпой на голову. Руки растопырил в приветственном жесте — пальцы короткие, с буграми на суставах.
— Вы на праздник к нам пришли?
Иван засопел.
— Кощей где?! — Он прокрутил меч в руке, лезвие блеснуло. — Говорите. Не то всех вас вырежу.
По толпе прошёл гул. Женщины отталкивали детей в стороны, прижимали к себе. Мужчины переглядывались. Кто-то попятился.
— Сударь. — Толстяк не двинулся с места. — За что нас бить-то? Мы худо вам не делали. Вы к отцу пришли?
— Да. Нам надо увидеть вашего отца. — Я вышел чуть вперёд. Опустил руку Ивана. Тот бросил на меня взгляд. Капля пота скользила по бледной щеке.
— Ты чего, Лукьян? — прошептал Иван. — Ты что дорогу сюда забыл и деревню спаленную?
Толпа зашевелилась. Люди расступались, отходили в стороны, прижимались к стенам домов, к лоткам, друг к другу. Сквозь живой коридор приближалось нечто.
Ростом в четыре человека. Тонкое, как жердь. Оно шло медленно, плавно, будто не ногами перебирало, а текло сквозь воздух. Руки свисали до земли — костлявые, с длинными, узловатыми пальцами. Ногти были чёрные, обломанные, они чертили за собой две борозды по каменной мостовой. Скрип.
Одета тварь была в тряпки — серые, бурые, наслоённые друг на друга, как саван. Голова обмотана белыми лоскутами — плотно, слоями, рот открыт. Губы чёрные, натянутые в стороны как разрез.
На длинной, тонкой шее висело ожерелье. Тяжёлое, из тёмного металла. Посередине — герб. Что именно не разглядеть. Металл блестел в алом свете, будто влажный.
— Это что ещё? — Иван сжал зубы. Меч в его руке дрогнул.
Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё — толпа, дома, мостовая — было залито алым. Каждый урод светился изнутри, как уголёк. Но эта тварь… Она горела ярче всех. Красный цвет пульсировал в ней, бился, разливался по длинному телу. От неё шли волны — горячие, плотные. Голова загудела. Боль пронзила висок. Я открыл глаз. Мир вернулся.
Тварь вышла вперёд. Остановилась перед нами. Губы раздвинулись шире. Из темноты рта вырвался звук.
— Владыка ждёт вас. — Голос был стальной, будто скрежет ножа о точильный камень, высекающий искры. — Я провожу вас.
— Ты кто такой? — спросил я.
Голова слуги сдвинулась чуть вбок. Лоскуты на лице натянулись.
— Я служу бессмертному владыке.
— Значит, твой владыка знает, что мы тут? — Голос Ивана сорвался. — Где Василиса?!
— В покоях хозяина.
— Вот как, значит! — Иван чуть согнул колени. Я положил руку ему на плечо. Он стряхнул её. — Твой хозяин ответит за то, что похитил её! Я весь ваш город огню предам!
— Владыка будет не против. — Слуга чуть развернулся. Чёрные губы натянулись шире. — Если вы позабавите его, он может даже вознаградит вас.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
— Он вам скажет сам. Я не смею. Прошу, пройдите со мной.
Слуга развернулся и медленно пошёл в сторону дворца. Длинное тело качалось над толпой, пальцы чертили борозды по камню.
— Стой! — крикнул Иван.
— Хватит. — Я развернул его к себе. Он раздул ноздри. — Идём за ним. Прежде чем бросаться в бой, надо понять, кто такой враг. А если мы его не увидим — не узнаем.
— Почему ты так спокоен?! — оскалился Иван.
Слуга встал. Чуть повернул голову.
— По запаху ваш спутник как Бессмертный Владыка. — Язык высунулся из чёрных губ и облизнул их.
Иван посмотрел на него, затем на меня.
— Идём. — Я шагнул вперёд.
Мы двинулись через город. Толпа расступалась перед слугой, люди жались к стенам, прятали лица. Ярмарка осталась позади. Впереди вырастал дворец.
Вблизи он был огромен. Стены из тёмного камня, не отёсанного, а будто выплавленного — гладкие, без швов, с вкраплениями красного, как запёкшаяся кровь. Они поднимались отвесно, уходя в алый свет. Окна были высокие, стрельчатые, забранные тёмным стеклом, в котором отражалось небо. По бокам от главного входа стояли две башни — восьмигранные, с острыми шпилями, похожими на перевёрнутые копья. Шпили венчали спирали.
Крыша дворца уходила ввысь шатром — острым, как наконечни. Каменные рёбра сходились к вершине, и там, на самом острие, пульсировал красный огонь. Карнизы были украшены резьбой узоров. Ломаные линии, спирали, зигзаги. Ни одного плавного изгиба. Всё здание казалось не построенным, а выточенным из единого куска тьмы.
Ступени вели к главному входу — широкие, низкие, стёртые тысячами ног. Слуга поднимался медленно. Его длинные пальцы волочились по камню, высекая искры. Мы шли за ним. Двери были открыты — чёрный проём, из которого не доносилось ни звука.
Глава 23. Бессмертный
Двери сомкнулись за спиной. Звук был глухой, тяжёлый, камень о камень. Мы оказались в зале.
Огромном. Пустом. Столбы поднимались до самого потолка — толстые, квадратные. Они стояли рядами, уходили в темноту. Потолок терялся в вышине во тьме. Простор давил. Воздух был спёртый, сухой, пах пылью и старым железом.