Я снова в спину. Копьё пошло наотмашь. Я пригнулся. Лезвие прошло над головой, срезало прядь волос.
— На свой век видывал я бойцов и получше. — Кощей перехватил копьё.
Я разбежался. Он ударил в грудь — я пригнулся, ушёл под древко. Проскользил на боку по каменной крошке. Врезал серпом по сухожилиям, прикрытым латами. Стык чуть отошёл. Лезвие прочесало — крови не было. Только сухожилие откололось, как камень, и прилипло к стыку. Не к ноге, а к железу.
Пяткой другой ноги он дёрнул. Ударил в живот. Воздух вышел с хрипом. Тело откинуло к ступеням. Я врезался спиной в камень. Выдох — и тишина в груди.
Иван накинулся. Меч ходил коротко, колол в лицо. Кощей сбивал удары древком — раз, два, три. Потом второй рукой схватил Ивана за предплечья. Поднял. Ударил головой в лицо. Хруст. Кровь хлынула из носа, залила рот, подбородок. Иван обмяк. Кощей отбросил его на землю — тело ударилось о плиты.
Я встал. Иван пытался подняться — его мотнуло в сторону, колено подломилось, он рухнул на одно, упёрся мечом в пол. Кощей сделал шаг к нему.
Я наконец увидел его спину.
Позвоночник проступал под доспехом — каждый позвонок, как камень под тонкой тканью. От них уходили нити. Сотни розовых жил. Они тянулись к стенам, к потолку, в каждый угол зала. Подрагивали. Переливались. Одни были тугие, натянутые до звона. Другие — мягкие, провисшие. Все они сходились к нему. Слепое пятно в центре — там, где нити врастали в кость. Я на цыпочках оттолкнулся к ним, чтобы вонзить серп в позвонок.
Две нити перестроились.
Кощей резко обернулся. Лезвие копья рассекло воздух — едва не разрубило меня надвое. Я выставил лезвие. Удар. Меня отбросило в колонну. Плечо врезалось в камень.
Он пошёл на меня. Рука поднялась для броска. Копьё метнулось. Я оттолкнулся руками от колонны. Лезвие пролетело над макушкой — воздух обжёг затылок. Копьё вонзилось в стену, звук оглушил. Трещина разошлась от лезвия вверх, до самого свода.
Безоружен. Я приблизился. Ударил по руке наискось. Серп с искрами прошипел по наручам и зацепился о плотный стык рукояти. Я рванул на себя. Стык отогнулся. Под ним — кость. Она лежала в стороне от кисти. Разошлась. Кисть обвисла.
Он ударил второй рукой наотмашь. Стальной наруч врезался точно в щёку. Молодая кожа лопнула. Я покатился по полу. Кровь из брови, носа и губы очертила на камне длинный влажный след.
Иван стоял на ногах. Расставил ноги шире, чтобы держать равновесие. Кровь с подбородка капала на кольчугу. Посмотрел на меня. Я сцепил зубы, опёрся о колено. Поднялся.
Кощей подошёл к колонне. Схватился за древко. Рванул. Копьё вышло из камня с хрустом. Трещина разошлась шире — через всю колонну, до самого пола.
— Иван. — Я кивнул на трещину.
— Давай! — закричал он. Эхо разнеслось по залу, заметалось меж столбов.
Мы накинулись вдвоём. Я слева, Иван справа. Серп бил по ногам, меч — в голову. Кощей отступал. Мы гнали его к треснутой колонне. Он ударил копьём — я ушёл вбок. Лезвие вонзилось в камень. Трещина поползла дальше.
Иван рубанул по плечу. Кощей развернулся, отбил древком. Я снова зашёл слева, полоснул по боку. Искры. Он махнул копьём — я пригнулся. Лезвие прошло над головой и врезалось в колонну. Камень треснул сильнее.
— Ещё! — крикнул Иван.
Я налетал, бил и отскакивал. Иван колол в лицо, заставляя уклоняться. Кощей рычал. Удары его становились чаще, тяжелее. Он бил наотмашь — мы уклонялись. Копьё крушило колонну. Трещина ширилась, расходилась ветвями. Пыль сыпалась с потолка.
Хруст. Глубинный. Колонна накренилась.
Мы отпрыгнули. Кощей остался под ней. Колонна повалилась — огромная каменная глыба. Она рухнула ему на голову. Нити за его спиной дёрнулись — четыре, пять. Он поднял руку. Упёрся ладонью в падающий камень. Колонна не согнулась. Он держал её. Нити натянулись до предела. И он откинул колонну в сторону. Камень грохнулся на пол, раскололся надвое. Плиты под ним треснули. Пыль поднялась столбом.
Моё дыхание сбилось. Иван раскрыл глаза — лицо, залитое кровью, белки выделялись, как у загнанного коня.
— Иван. — Я взял его за плечо. — Надо уходить.
— Что?! — Он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но только сцепил зубы. Перевёл взгляд на Кощея.
— Уже? — Кощей перекрутил копьё в руке. — Может, вам не хватает огня в груди?
Он посмотрел на трон. Слуга стоял в тени. Кощей кивнул ему. Слуга скрылся в поклоне.
Я потянул Ивана за руку к выходу. Он упирался, но шёл. Кощей стоял на том же месте и смотрел на нас.
— Ты прав. Мы его так не убьём. — Иван выдавил слова сквозь зубы.
Дверь около ступеней трона открылась. В стене… Слуга вёл за руку девушку.
Рыжая. Волосы — как огонь в алом свете, рассыпаны по плечам, по спине. Платье пышное, тёмно-красное, расшитое золотой нитью, с высоким воротом, с длинными рукавами. Ткань облегала большой живот. Беременная. Слуга держал её за руку с почтением — пальцы его, длинные и костлявые, едва касались её запястья.
Она смотрела на Ивана пьяными глазами. Зрачки расширены, губы приоткрыты. Потом моргнула. Узнала.
Иван открыл рот. Застыл. Меч выпал из рук, лязгнул о камень. Он упал на колени. Закричал — долгий, рваный крик. Пальцы вцепились в лицо, ногти оставили полосы на щеках.
Нити Кощея натянулись сильнее. В дальнем углу что-то переползло. На него упал свет. Паук. Огромный, с длинными лапами. Он перебрался с балки на балку, одной лапой всколыхнув жилу. Сменил местами.
Иван схватил меч. Прыгнул вперёд.
— Василиса!
— Ваня… — выдавила она со всхлипом. Слёзы блестели на её щеках.
Я рванул его к выходу. Он пытался вырваться. Я ударил рукоятью серпа ему в висок. Обмяк. Я взвалил его тело на плечо и вышел наружу.
Я тащил его по улице. Тело Ивана давило на плечо — голова моталась, руки волочились по камням. Серп я выставил перед собой. Лезвие блестело в алом свете.
Уроды смотрели. Мужчины, женщины, дети — все, кто был на ярмарке. Они стояли вдоль улицы, у лотков, у дверей. Не нападали. Однорукий старик прижался к стене. Женщина с бельмом прикрыла рот ладонью. Ребёнок с шестью пальцами спрятался за её юбку.
Прошёл рынок. Вышел на дорогу. За спиной остался дворец, впереди. Ноги заплетались. Грудь горела. Кровь с рассечённой щеки капала на плечо Ивана.
Я споткнулся. Тело рухнуло на землю — глухо, мешком. Я упал рядом. Упёрся ладонями в пепел. Дышал. Воздух рвал горло. Сердце колотилось в висках. Пот заливал глаза.
Уроды подошли. Трое. Медленно. Остановились у тела. Наклонились. Подняли Ивана — один взял за плечи, второй за ноги, третий поддерживал голову.
Я выставил серп. Лезвие указало на них.
— Оставьте.
— Сударь, мы поможем вам. — Один из них, старик с деревянными ногами, повернул ко мне своё одноглазое лицо. — Скажите, куда дотащить вашего друга?
— Я… я не знаю.
— Тогда идите за мной. Вы, наверное, голодны и очень устали. — Старик кивнул своим. Те подняли Ивана повыше.
Я шёл за ними. Серп не убирал.
Дома теснились вдоль улиц, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Стены из тёмного камня, грубо отёсанного, пригнанного плотно. Обернулся. Никто не преследовал.
Глава 24. Чувства
Я сидел в лачуге. Спина прижата к холодным, влажным брёвнам. Воняло кислым потом, и гнилыми яблоками. Комнатушка была тесная. Потолок низкий, над головой — балки, чёрные от сажи. Оконце одно, затянутое мутным бычьим пузырём. Света почти не давало. Печь подкидывала красные блики на стены.
На лежанке сидела женщина. Голова вжата в плечи, шеи нет. Лицо круглое, толстое, нос приплюснут, рот маленький, губы тонкие, слюнявые. Волосы редкие, седые. Она держала на руках младенца.
Тот лежал на спине. Две ручки подняты вверх — пальчики мелкие. Тремя ногами он перебирал — одна длиннее двух других, и она дёргалась быстрее, будто пыталась идти сама по себе. Голова младенца была велика для тела. Глаза смотрели в потолок.