Дальше началось другое представление. Двое — мужчина и женщина, оба с неправильными лицами — изображали свадьбу. Женщина была в белом рваном платье, мужчина держал её за руку. Выходил третий — в маске из коры, с длинными пальцами из прутьев, изображал Слугу. Он вязал их одной верёвкой и уводил со сцены.
Я шёл через толпу. Уроды расступались, глядя на меня. Кто-то отходил на шаг, кто-то прижимал к себе ребёнка. Я увидел её.
Мара сидела на крыше низкого сарая у края площади. Белое платье свисало с досок, волосы лежали на плечах. Она смотрела на представление и хлопала в ладоши. Босые ноги качались в воздухе.
Я подошёл. Поднял голову.
— Лука! Доброго вечера. — Она улыбнулась.
— Сейчас вечер?
— По ту сторону — да.
— Не думал, что ты появишься. Кощей сказал, у тебя здесь нет власти.
Мара вырвала щепку из доски. Обломала её до остроты. Медленно вонзила себе в руку. Кровь потекла по предплечью — тёмная, почти чёрная в алом свете. Лицо её чуть нахмурилось.
— Прав. — Она выдавила улыбку.
— Для чего ты пришла?
— Краем уха услышала, как ты Кощея убить хочешь. Неожиданно.
— Другого выхода нет. Не знаю, правда ли он бессмертен, соберётся ли после того, как развалится на куски, что из себя представляет Слуга. Но всё это не важно, ведь в открытом бою его не одолеть.
— Что ж, тебе и не нужно. — Она спрыгнула вниз. Босые ноги легко коснулись камня. Подошла ближе. От неё пахло таволгой — сладкий, медовый, с горчинкой раздавленного стебля. Тепло шло от её кожи, как от нагретого солнцем камня. Оно обволакивало, тянулось ко мне.
— Что значит — не нужно?
— Мы выяснили, что души нет у Кощея. Ворована, как и твоя. Тебе незачем тут умирать. Я помогу тебе выйти отсюда. — Она указала пальцем на колодец, что стоял в центре улицы. Чёрный сруб, ржавая цепь. — Прыгни туда и вернёшься к Зоре.
— Ты знаешь того, кто забрал наши души?
Мара подошла ближе. Я слышал её прохладное дыхание на шее.
— Если я скажу тебе, ты уйдёшь из этого мира, немедленно?
— Нет.
— Почему? — Она сделала шаг назад.
— Я должен убить его.
— Ты не должен. Не таким способом. — Улыбка сползла с её лица. — Зачем тебе рисковать собой? Ты пришёл сюда по моему велению. Того, что мне надо, здесь нет. Лучше вернись и начни поиски Чернобога.
— Чернобог, значит…
— Да. А теперь уходим. Вместе.
Позади взвизгнула музыка. Труппа на помосте заиграла снова — завыл неведомый инструмент, бубен забил. Мимо прошли двое уродов. Один покосился на меня, толкнул второго локтем.
— Сам с собой разговаривает. Глянь-ка.
— Может, пьян?
— У нас не пьют такого. Пошли.
Они удалились, втянув головы в плечи. Мара стояла напротив. Ветер трепал подол её платья.
— Ты давно знала его имя?
— Догадывалась. Пока Кощей не рассказал тебе.
— Зачем он делает это?
— Очевидно, продлевает себе жизнь. Если он ходит в облике колдуна среди смертных, значит, дела у него совсем плохи. Времена древних богов уходят. Когда-то и моё время пройдёт. В любом случае, если ты останешься, то умрёшь. Потому что, чтобы передать Наговорника…
— Знаю.
— Тогда почему?
— Пойду. Времени нет.
Я развернулся и пошёл к лачуге через площадь. Представление кончилось. Уроды расходились — кто тащил детей за руки, кто сворачивал лотки, кто гасил фонари. Помост пустел. Ветер гнал по камням обрывки тряпок и солому.
У лачуги всё ещё стоял старик с младенцем на руках. Ребёнок спал, прижавшись к его плечу. Жена сидела на бочке, куталась в рваный платок.
— Заходите. — Я показал на дверь.
— Там сударь Иван сидит, злой. Боюсь, что поколотит нас. И малыша тоже.
— Не поколотит.
— Он меч то достаёт, то обратно. Руки дрожат у него. И глаза безумные, со слезами.
— Всё будет хорошо.
Я открыл дверь. Они вошли, прижимаясь к стене. Иван сидел за столом, смотрел в угол. Меч лежал на скатерти. Лезвие отдавало золотым бликом в красном свете. Пальцы Ивана лежали на рукояти.
Я встал посреди комнаты. Взял доспех со стола. Пластины были ещё жирные, пахли мясом. Я вытер их тряпкой. Надел. Чешуйки легли на плечи. Ремни застегнул под мышками. Проверил, не болтается ли. Серп снял с крюка, повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь. Зелёная тряпка намокла от пота.
— Пора.
Иван молча встал. Взял меч со стола. Вышел наружу, напряг челюсть.
Мы шли к дворцу. Иван впереди, меч в руке. Улицы опустели — праздник кончился. Ветер настойчиво гнал красную пыль по камням.
Поднялись по ступеням. Слуга ждал у двери. Длинное тело чуть качнулось в поклоне. Рука указала внутрь.
Мы вошли. Стола не было. Кощей сидел на троне, откинувшись на спинку. Нити за спиной переливались, пульсировали. Паук в углу переступил лапами.
Василиса стояла рядом с троном. Увидела Ивана, опустила голову ниже. Иван остановился. Выдохнул. Лицо покраснело.
— Кощей! — бросил Иван.
Я встал впереди него. На лбу у парня взбухли вены.
— Стой спокойно, пока я жив. Когда моё тело погибнет — дай времени пройти. Если он не отдаст Василису, нападёшь.
— Хорошо. Спасибо тебе, Лукьян. — Руки его легли вдоль тела. Меч опустился остриём в пол.
Я пошёл вперёд. Зал давил пустотой. Воздух был сухой, спёртый, пах пылью и старым железом. Нити над головой подрагивали. Паук замер.
— Слушаю. — Голос Кощея разошёлся по стенам.
Я остановился. Поднял голову.
— Твоё слово всё ещё чего-то стоит? Как мне довериться тебе?
— Никак. — Кощей встал. Сделал пару шагов вперёд. Доспех лязгнул. — У тебя нет выхода. Если не выполнишь уговор и не дашь мне того, чего я хочу, — вы умрёте. И девушка тоже. Для меня правильно то, что я решил. И я решу исполнить свою часть сделки или нет.
Я расстегнул ремни под мышками. Кожа скрипнула. Пряжка вышла из отверстия с тугим щелчком. Пластины доспеха ослабли, повисли на плечах. Стянул их через голову. Чешуйки легли на каменный пол.
Пальцы взялись за ворот рубахи. Пуговицы — костяные, холодные. Первая вышла из петли. Вторая. Третья. Ткань разошлась на груди. Я потянул рубаху вверх, через голову. Шерсть зашуршала по волосам. Рубаха упала на пол.
Я стоял по пояс голый. Воздух коснулся кожи — сухой, холодный. Пыль оседала на плечах. Шрамы белели на старом теле. Молодая половина была гладкой. Старая — в морщинах, в складках.
Я поднял глаза на Кощея. Паук наверху перестал перебирать лапами. Кощей поднял руку. Палец указал на меня. Паук зашевелился.
Он полз по паутине жил. Каждая лапа ставилась отдельно, осторожно, будто он пробовал нить на прочность. Тело его было большое, круглое, с серой кожей, покрытой редкими чёрными волосками. Лапы длинные, суставчатые, в три колена. На концах — коготки. Они цеплялись за розовые жилы, и те подрагивали.
Он спустился ниже. Пересёк одну нить, другую. Остановился. Передние лапы поджал к телу — шесть остальных держали его на весу. Головы не было — только глаза. Восемь штук. Чёрные, выпуклые, без век. Они смотрели в разные стороны, но три уже повернулись ко мне. Он висел и изучал. Брюхо его пульсировало. Задние лапы переступали на месте, как у быка перед атакой. Потом он двинулся снова, ко мне.
Паук зашёл сзади. Я слышал, как его лапы перебирают камень. Он остановился у меня за спиной. Почувствовал его присутствие — холодное, тяжёлое. Лапы задвигались, мотая жилы. Я ощутил, как они натягиваются, как дрожат нити, уходящие в темноту. Паук смотрел мне в спину.
— Не дёргайся, Лукьян. — Голос Кощея по залу. — Это от боли.
Паук укусил меня за плечо. Клыки вошли глубоко — два острых жала. Боль вспыхнули, но не в месте укуса, а в груди. Расползлась по венам — горячая, тёмная. Я посмотрел вниз. Кожа на груди потемнела. Синева поползла от сердца к рёбрам, к животу, к рукам. Вены вздулись чёрным. Дыхание перехватило. И вдруг боль исчезла. Разом. Будто оборвали нить.