Иван вынул меч. Я протянул руку. Он остановился.
Паук переступил лапами. Я почувствовал прикосновение к позвоночнику, давление. Кожа разошлась под когтями. Крови не было. Он оголил позвонки — я ощущал воздух на кости, холодный, сухой. Паук подтянул розовую жилу. Она легла на мой позвоночник. Он прижал её когтем. Жила дрогнула и приросла. Он подтянул следующую. Ещё одну. Нити входили в меня одна за другой. Я чувствовал, как они пульсируют, как соединяются с телом.
Глава 26. Откровение
Паук отполз в сторону. Три жилы потянулись за мной — чуть назад. Кощей опустился на одно колено. Пластины доспеха тёрлись друг о друга, скрежетали. Он приблизил лицо.
— Я хочу видеть это. Лицо человека, который никогда не чувствовал всей красоты этого мира и наконец увидел. — Голос звучал с предвкушением. Губы его не двигались, в горле что-то клокотало.
Я провёл пальцем по жиле за спиной. Коснулся. Тело пробило дрожью — от макушки до пят. Перед глазами потемнело. Я повернул голову. Вокруг меня и Кощея были сотни нитей. Они переливались светом изнутри — розовым, алым, золотым. Пульсировали, как вены. Лапа паука легла на них. Ворсинки коснулись моих нитей.
Холод. От стоп до головы накатила плотная, ледяная волна. Затем жар. Он разливался из груди, перебивал выдох. Я чувствовал, как моё лицо меняется. Мышцы дёргались сами — бровь, щека, уголок губ. Глаза перебегали с одного на другое. Кощей — его корона, три зубца, уходящие в темноту, пустые глаза, синие губы, застывшие в одной линии. Доспех, в котором нет щелей. Я смотрел на его железные пальцы, с острыми гранями и чувствовал, как холод сжимает внутренности. Живот свело. Сердце забилось быстрее.
Я перевёл взгляд на паука. Восемь глаз, чёрных, без век. Лапы в три колена, с коготками на концах. Брюхо пульсировало. Он перебирал нити, и я ощущал каждое прикосновение — как дрожь вдоль позвоночника. Плечи сами поднялись к ушам. Дыхание стало частым. Я слышал свой пульс в висках.
Иван стоял наготове. За ним — Слуга. От него веяло чем-то, что давило на затылок и дёргало колени. Я чувствовал его присутствие спиной, даже не глядя.
— Чувствуешь? — спросил Кощей. — Ты выглядишь как испуганный ребёнок. Дальше ещё лучше.
Он склонил голову к пауку. Тот закопошился. Лапы пробежали по жилам. Тело снова пробрало.
Ужас. Что это со мной? Трясёт всего. Тошнит. Какое ужасное место. Зачем я сюда пришёл? Надо было уходить, когда Мара предлагала. Зачем я пошёл сюда? Почему я не могу говорить? Почему я не могу ответить? Язык предательски онемел. Иван, сделай что-нибудь. Не стой.
— Как ощущение? — продолжал Кощей.
— Я… я…
Он расхохотался. Встал во весь рост. Тень накрыла меня.
Он огромен. Какой я глупец. Зачем я вообще пришёл сюда? Вдруг он узнает, что я решил его обмануть? Вдруг поймёт? А может, он уже догадался? Зоря, где же ты? Мара… Почему тебя не послушал? Я же умру после…
В висках защекотало. Перед глазами поплыли образы. Телега. Секач. Глаза кота на дереве. Зеркало. Поле. Младенец. Тварь, нависающая над ним. Отец. Мама. Илья. Его дом. Детская кроватка. Горислав. Взгляд размылся. Слёзы текли по губам — солёные, прохладные. Губы задрожали.
— Как же я тебе завидую. Дальше ещё лучше. — Кощей кивнул пауку.
Паук тронул вторую жилу за спиной.
Весняна, мама, прости меня. Ты дала мне жизнь, а я что? Чем я отплатил тебе? Когда ты умирала, мама, ты любила меня больше, чем Зорю. Ты одна защищала меня.
— Мама… — вырвалось у меня.
— Первое, о чём ты подумал. Хотел бы я помнить свою мать. — Кощей наклонил голову. — Ты чувствуешь любовь к ней?
— Нет… Не чувствую. Я не любил её. — Слова полились из меня. Скулы сводило от горечи. — Она заслуживала любящего, достойного сына. А что я? Всегда ходил с каменным лицом, с каменным сердцем. Не могу ответить. Сестра была права. Я всегда делал ей больно своим существованием. Равнодушием.
— Лукьян! — отозвал меня Иван. Тревога в его голосе. Я не мог остановиться.
— Я мог столько спасти людей.
— Сожаления… Я всегда был лишён их. Это делало сильным и решительным. Но их вкус… — Кощей посмотрел вверх.
Я стоял на коленях. Нити за спиной дрожали. Слёзы текли по лицу, и я чувствовал каждую дорожку — горячую, солёную. Грудь сдавило. Воздух выходил с хрипом. Я говорил и не мог замолчать.
— Зоря… Она призналась мне в заброшенном доме. Рассказала, как ненавидела меня. Как желала мне смерти. Как завидовала любви матери. Я выслушал. Не осудил. Но я и не утешил. Не обнял в ответ. Не сказал: «Я тебя люблю». Потому что не умел. Язык не слушался. Я стоял как истукан, пока она плакала. А она ждала. Ждала, что я отвечу. Что я сделаю хоть что-то. И не дождалась. Потому что я — пустота. Я не умею любить. Но теперь я знаю, что она чувствовала. Все эти годы. Каждый день. И я ничего не мог ей дать. Она была рядом, а я был как стена. Она стучала — я не открывал. Не потому что не хотел. А потому что не умел. Прости меня, Зоря. Прости. Те, кого я убил… Я помню их лица. Насильники в поле. Стражники в остроге. Враги в бою. Я резал их без злобы. Без удовольствия. Просто потому что так было нужно. Но сейчас… Сейчас они смотрят на меня. Каждый. И каждый хочет спросить: за что, неужели мы не заслужили шанса, неужели ты имеешь право судить? И я не знаю, что ответить. Я делал то, что должен был. Но легче от этого не становится. Их кровь на моих руках, и она горячая. Я чувствую её. Чувствую каждый порез, который оставил на их тела, бездушный мясник. Они не заслужили смерти. Не все. А я не разбирал. Илья… Богатырь. Я не смог его спасти. Он был обречён задолго до меня, но я всё равно думаю: а мог ли я что-то сделать? Найти способ? Паразит сидел в нём, жрал его изнутри, а он молился. Каждый день молился, стоя на коленях перед иконой. Он жаждал избавления, он понимал что натворил, он убил свою семью собственными руками! А я приговори его, не пытаясь понять. Я никого не пытаюсь понять. Горислав… Я сжёг его. Своими руками. Связал прутьями и бросил в огонь. Он был заражён. Уже не был собой. Но он дышал. Говорил. Он был живой. И я убил его и смотрел как он горел, надо было дать ему шанс, отвести к сестре. Он даже не кричал, он уже все понимал, да… Он понимал когда увидел прутья у костра, и молчал, он знал что я сожгу его, не сказал ни слова чтобы не выдать моё намерение чудовищу. Но настоящее чудовище, сидело напротив. Прости меня, Горислав. Секач… Кот разорвал ему спину, переломал руки, а потом палица опустилась на обоих. Я стоял рядом. Я видел, как это случилось. Мне нужно было чтобы это произошло чтобы спрятаться. Мог ли я спасти его, я знал как опасен кот, знал и использовал его… И душа… Моя душа. Я искал её всю жизнь. Шёл за ней через леса, через деревни, через этот мёртвый мир. И я, возможно, никогда её не верну. Никогда не стану целым. Все эти чувства, которые я испытываю сейчас, — они временные. Чужие. Искусственные. Я знаю это. И от этого ещё больнее. Потому что я хочу быть человеком. Настоящим. Но не могу. Хочу, но… Я лгу, сам себе, я не могу разобраться. Если я верну её, то кем я буду? Я ничтожество, сейчас я боюсь, все тело печёт, мне противно свое существование. Потому что, вернув душу, кем я стану? Я ничего больше не умею… Кощей, ты принёс жертву первенца ради блага, а что если и меня принесли в жертву ради блага? Может я держусь на свое ничтожное существование, нарушив порядок этого мира и только всё порчу.
Лицо было мокрым от слёз.
Телу стало хуже. Меня скрутило — мышцы сжались сами, я упал на колени. Прижал их к груди, лбом упёрся в холодный камень и выл. Внутри всё горело омерзением. Я чувствовал себя грязным. Каждое воспоминание, каждое слово, каждый поступок — всё было неправильным. Я смотрел на свои руки и видел кровь. На каждом пальце. Под каждым ногтем. Она не смывалась. Она была частью меня.
— Ты испытываешь страдания? — Голос Кощея звучал сверху. — Разве в твоей жизни не было того, чем гордиться? Посмотри на себя: твои инстинкты, твой разум, твоё тело — это оружие, не обременённое слабостями.