Глава 27. Жизнь
Кощей дрожал. Удары не прекращались. Разряды проходили сквозь него один за другим. Он стоял с раскрытым ртом, но кричать уже не мог. Из горла выходил белый пар. Из глаз — пар. Кожа дымилась, трескалась. Он мычал как раненый бык.
Тело распалось на половину. Верхняя часть ещё держалась на позвоночнике, нижняя осела на пол. Ноги подломились. Он рухнул на колени. Держался на одних нитях. Дымился.
— Он не умирает. — Иван осматривал каждую тень.
— Выходит, и правда бессмертный.
Из тени камня выскочило. Рука. Длинная, чёрная. Она вырвалась из пятна у моих ног. Шерстяные нити схватили пальцы — обмотали, стянули. Тварь ушла под землю. За ней — нить. Она потянулась под поверхностью пола, как жук, что бежит по воде. Камень вспучивался, трескался. След уходил к чёрному углу.
— Иван. Бей в голову.
— Какую?
Я побежал за нитью. Она шла в угол. Как только вошла в темноту — тьма забурлила. Я в падении вонзил серп в пол. Туда, где проходила шерстяная нить. Визг. Резкий, высокий. Часть тела показалась наполовину из-под земли. Половина головы. Лицо младенца. Оно вылезло из камня, как утопленник изо льда.
Иван вонзил меч точно в голову. Лезвие вошло со скрипом кости — через лоб, через череп, прямо в пол. Слуга застыл как статуя. Глаза смотрели туда же, куда и до гибели. Рука, наполовину ушедшая в камень, замерла.
Иван сплюнул на голову Слуги. Вытащил меч. Лезвие было в чёрной, смолянистой жиже. Он стряхнул ошмётки на пол.
— Наконец-то зарубили урода.
Мы подошли к Кощею. Иван прикрывая нос осматривал тело.
— Не знаю, что ты сделал, но, кажется, мы победили.
— Да.
— То, что ты говорил о себе… Это как-то связано?
— Да.
— Но он не умирает. Как уничтожить его навсегда? — Иван взял с пола расплавленный кусок железа с прилипшим мясом.
— Этого не потребуется. Поверь, то, что он испытывает сейчас, — хуже смерти.
— Ты думаешь, он ещё мыслит?
— Не сказал бы. — Я посмотрел на лицо Кощея. Безликая тёмно-красная форма дрожала. — Он так глубоко застрял в прошлом, в своих деяниях, что не может отвернуться от них. Он так жаждал чувства полной жизни, что теперь у него нет даже времени пожалеть об этом.
— Он заслужил это. — Иван сплюнул.
Девушка закричала. Василиса упала у входа, держась за живот.
— Василиса! — Иван побежал к ней, взял за руку. — Что с тобой? Где болит?
Под её ногами разливалась лужа крови. Я опустился перед ней. Лицо потное, бледное. Дышала часто, постанывала.
— Она рожает.
— Рожает… От этого…
— Нет времени. Надо отнести её к знахарке. Может, тут есть такие?
— Что?! — Он посмотрел на меня. Глаза набухли от злости. — Я этих тварей к ней не подпущу! У нас есть время вытащить её отсюда!
— Вытащим — и что дальше? Мы вошли в этот мир через пруд, зарытый в лесу. Там не будет знахарки. — Я встал, вышел на ступени.
Перед входом во дворец стояла толпа уродов. Ни оружия, ни криков.
— Дай им помочь. Думаю, они не откажут.
— Нет! Они будут мстить за своего отца. Пусть эти мерзкие твари не смеют подходить! — Иван вынул меч. — Уходим…
— Хорошо. Идём к колодцу. Там выход.
Василиса стонала громче, срывалась в крик. Лицо залито потом. Волосы прилипли к лицу. Ноги подгибались. Живот под платьем ходил волнами. Она хваталась за поясницу, за подол, за руку Ивана. Дыхание рваное.
Иван поднял её на руки. Она вскрикнула. Запрокинула голову. Живот напрягся, стал большим на глазах. Под тканью проступали очертания.
— Терпи, милая, терпи. — Иван шёл через толпу. Василиса упиралась лбом в его шею, хваталась за кольчугу.
— Разойдитесь! — рявкнул он. — Прочь с дороги!
Уроды расступались. Без слов. Дети вжимались в подолы. Бабы прикрывали рты. Мужики снимали шапки. Глаза — косые, разные, на разных уровнях, взгляды тянулись за нами как нити.
Я шёл рядом. Серп наготове. Колодец был впереди. Чёрный сруб. Ржавая цепь. Алый свет падал на камень.
Живот Василисы напрягся снова. Она закричала — протяжно, на одной ноте. Иван ускорил шаг. Из-под платья по ногам потекла тёмная жидкость.
Василиса вырвалась из рук Ивана. Упала на камень. Тело забилось, изогнулось. Она завизжала, а пальцы скребли мостовую. Ноги сучили по красной пыли.
— Лукьян! — Иван упал рядом. Потянулся к ней. Она отбила его руку. — Сделай что-нибудь!
Я наклонился. Живот рос разорвав платье. Он надувался, как мех. Кожа натягивалась до предела, белела, потом синела. По ней пошли трещины, разрывы. Из них сочилась кровь, смешанная с мочой. Василиса смотрела на свой живот, глаза вылезали из орбит. Кричала. Кричала без остановки.
Я приподнял подол. Из-под платья уже торчала огромная голова. Кожа серая, в складках. Глаз ещё не было — только впадины. Рот разинут. Дёсны чёрные. Голова выталкивалась наружу, раздирая плоть. Ноги Василисы расходились в стороны. В паху трещало. Мелкие когтистые руки — длинные, тощие — прорывались сквозь её тело. Они цеплялись за край раны, тянули. Разрывали плоть, чтобы выбраться. Кровь хлестала толчками. Василиса выгнулась дугой. Из горла вырвался хрип и она затихла.
Иван застыл. Не мигая. Смотрел на неё. Потом рухнул на колени, прижался к Василисе грудью. Прижался к её лицу. Губами к щеке. К виску. К мокрым волосам.
— Василиса… Василиса… — шептал он. Слёзы текли по его лицу. Он вытирал её кровь ладонями. Размазывал. Прижимался лбом. — Не уходи. Слышишь? Не уходи. Я здесь. Я рядом. Всё будет… всё будет…
Тварь полезла. Она вытягивалась из разорванного тела — длинная, серая, в крови и слизи. Руки-лапки цеплялись за камень. Тело дрожало. Она подвизгивала тонко, пронзительно, как поросёнок. Голова качнулась. Пасть открылась. Из горла — скулёж. Она поползла. Оставляла за собой мокрый след. Пуповина тянулась за ней, как змея.
Иван поднял голову. Посмотрел на тварь. Завыл смешавшись с криком. Он вскочил. Меч вышел из ножен. Удар. Голова чудища отлетела. Тело забилось, лапы заскребли. Кровь брызнула на камень. Иван ударил ещё. Ещё. Рубил, пока тварь не перестала шевелиться. Потом упал на колени у тела Василисы. Прижался к её груди и зарыдал.
— Иван. — Я протянул руку. Он на взмахе отбил её.
Выпучил глаза. Зубами прикусил губу до крови. Лицо перекосило.
— Это всё твари… Это всё эти твари… — Шёпот переходил в тяжесть. — Всё из-за них. Они похитили её, притащили сюда. Все они. Они. Они. Они…
Он вскочил. Меч в руке. Бросился на толпу.
Первого зарубил с размаху — лезвие вошло в шею, голова запрокинулась. Второго по спине. Тот упал, не успев повернуться. Третьего — в грудь. Хруст рёбер. Тело рухнуло в пыль.
— Всех убью вас! Выродки!
Ещё двое бросились бежать. Он догнал женщину — удар в спину. Она упала. Мужик попытался прикрыть её собой. Иван махнул мечом и срезал ему руку. Мужик заорал. Иван заколол его. Схватил третьего за шею. Замахнулся.
Я поймал его за локоть. Оттянул назад. Он обернулся. Лицо белое, глаза бешеные. Из прокушенной губы текла кровь. Ноздри раздувались. Брови сведены. Зубы оскалены.
— Хватит.
— Пошёл прочь, урод! — Он махнул рукой. Лезвие чиркнуло по моим пластинам на груди. Я успел оскочить.
— Они не заслужили это.
— Кто будет решать, заслужили или нет?! Ты?! Видишь в них родственную душу?
Он ударил в шею. Вложил весь вес. Я отвёл удар серпом. Сталь зазвенела. Искры брызнули на камень. Он нажал. Я выкрутил лезвие, толкнул его плечом. Он отшатнулся, но удержался.
Мы кружили между домами. Узкая улица. Косые тени. Пыль под ногами. Иван рубил сверху, сбоку, снизу. Я уклонялся, отводил, отскакивал. Удары сыпались, как град. Я поймал его запястье, ударил коленом в бедро. Он захрипел, не упал. Толкнул меня в стену. Пластины лязгнули. Из груди вышибло воздух. Я махнул серпом — он отбил древком. Наши лица в двух пальцах. Дыхание — вперемешку. Пот, пыль, кровь.