— Значит, мы не поедем сейчас в больницу? — спросил я.
— Нет, Марти, не поедем. Пусть отдохнет, сколько сможет, он так нуждается в отдыхе.
Утром мы все-таки поехали в больницу, но, как Рут и ожидала, он исчез.
Прошло время, я закончил учебу и повесил на своих дверях вывеску врача. Вы поженились, и Джерри начал работать в окружной адвокатской конторе, Рут стала начальником детского отдела в Управлении благотворительности. Мы повзрослели, но повзрослели вместе, не теряя друг друга из вида. Я знал, где вы, а вы знали, чем я занимаюсь.
И только о Фрэнке мы так ничего и не узнали, даже после того, как он вернулся в нашу жизнь и женился на Рут. Может быть, он рассказывал Рут о себе, а может быть, и нет — она никогда не говорила нам об этом. Фрэнсис прошел через то, что я называю «потерянные годы». Какими они были для него, эти годы, во время которых мы взрослели. Кто-нибудь знает? Интересно, кто?
Марти опустошил свой бокал, подошел к окну и посмотрел в него. Сознание затуманилось, он чувствовал себя подавленным. Для него вечер потерял свое очарование.
— Марти, — услышал он голос Джерри и обернулся. Лицо Джерри приняло какое-то новое выражение, с него исчезла напряженность, оно просветлело, во взгляде появилась уверенность.
— Пожалуй, я смогу рассказать тебе об этом, — сказал Джерри.
Часть пятая
Глава первая
Сэм бросил школу и устроился работать водителем грузовика. Он получал около двенадцати долларов в неделю и жил с родственниками в верхнем Гарлеме. К середине лета я уже полностью втянулся в работу в магазине. Хотя Гарри ничего не говорил мне, по его поведению и отзывам покупателей я понимал, что моей работой довольны. Работа занимала почти все мое время, и только в воскресенье, в мой единственный выходной, я мог побездельничать и сходить в кино.
Я не стал с обычной для меня легкостью заводить друзей, поэтому круг моих интересов за пределами магазина был весьма ограничен. Но это не особенно меня волновало, в этой сложной жизни лучше было пробиваться одному. В те редкие минуты неудовлетворенности, которые у меня иногда случались, я воскрешал в памяти ныне угасшие желания. Несколько раз я попытался отыскать дядю через его прежнее место работы, но мне это не удалось. Создавалось впечатление, что вся семья исчезла, не оставив следа. Летом работы в магазине было немного, и все равно к осени Гарри пообещал мне прибавить жалованье. Пока же я получал десять долларов в неделю, плюс два доллара, которые дополнительно платил мне Гарри, и около трех долларов чаевых — вместе выходило около пятнадцати долларов в неделю. Этого мне вполне хватало на жизнь. Конечно, я бы не отказался от больших денег, да и кто бы отказался, но было довольно трудно найти работу, и поэтому я считал, что мои дела идут вполне прилично. Безусловно, я зарабатывал не так много, как тогда, когда служил у Кифа. Но тем не менее я не стремился вернуться к подобной работе. Я рассчитывал, что со временем найду более высокооплачиваемое место.
В июле Отто, владелец кафе-мороженого в нашем квартале, предложил мне подрабатывать у него по воскресеньям после обеда, когда он особенно бывал занят. Он сказал, что будет платить мне два доллара за работу с часу дня до восьми вечера. Так как делать мне было нечего, я принял его предложение. Несколько недель я продавал содовую воду, и дела у меня шли неплохо. Мне нравилось разговаривать с молодыми людьми, которые заходили в кафе. Некоторые из них спускались туда из клуба, который располагался над бакалейным магазином.
Меня всегда интересовал этот клуб. Надпись на его окнах гласила: «Союз рабочих», но, на мой взгляд, это название не имело никакого отношения к его членам, потому что большинство из них получали пособие и не работали. Каждый субботний вечер, когда мы допоздна задерживались в магазине, мы слышали гул голосов, доносившихся сверху.
В одну из суббот, после закрытия магазина, я решил подняться в клуб и послушать, о чем там шумят. Меня не раз приглашали зайти в клуб, но до сих пор не было ни времени, ни желания сделать это, теперь же, наверное, я просто соскучился по человеческому смеху.
Зал для собраний представлял собой большую комнату с голыми стенами, в которой, по всей видимости, снесли перегородки. В углу играл квартет музыкантов, а у противоположной стены стоял стол с бутербродами. Рядом со столом находился бочонок с пивом, чаша с пуншем и несколько больших бутылок красного гвинейского вина. Оркестр нестройно наигрывал какую-то незнакомую мелодию, несколько молодых пар танцевали, тогда как люди старшего возраста, разбившись на небольшие группки, разговаривали с бутербродами в руках.