А вот с Диром он веселился прекрасно. Порой нашептывал князю за чашей хмельной браги:
— Не кручинься, княже, что дань отдавать придется. Главное, как ее отдашь. Ведь если с умом взяться — можно так все представить будто облагодетельствуешь этого родича-хазарина. Это только в Киеве он нос задирать будет, у себя же в каганате он кто? Тот же черный хазарин. Верхушка хазарская только тех чтит, кто по крови от иудеек происходит. А твой Раж-Тархан, хоть и носит звание царевича и родился от одного из каганов, но, как я понял, мать его была просто пригожая девка из наложниц. Так что по положению ты выше его стоишь. К тому же не забывай, что не так давно ты бил хазар. Ну и что, если сейчас за это откупаться придется? Твое время еще настанет, и вновь понесешься ты по степи, пустишь еще кровушку хазарскую.
И подливал, подливал охочему до возлияний князю хмельной жидкости.
Дир пьяно облокачивался о плечо милого его сердцу этериота.
— Люб ты мне, Торир. За то люб, что кручину мою понимаешь. Ведь каково мне этому Тархану в дружбе клясться, когда сам бы его ножом так и резанул по горлу.
— Ты киевлянин, князь, тебе дивно того не хотеть, — склонялся к Диру варяг. Улыбался лихой мальчишеской улыбкой. Только глаза оставались пустыми, точно у изваяния. — И послушай, что скажу, пресветлый. Не стыдись говорить о своей ненависти при боярах и воеводах, не скрывай, с какой охотой изрезал бы хазар. Так твои люди только больше уважать тебя станут.
Вот с подачи друга Торира Дир и грозился вселюдно кровь хазарскому гостю пустить. Но речи эти вскоре донесли Аскольду. Вызвал он младшего брата и долго ругал, корил: мол, и думать о том не смей. У нас вон под боком и древляне неугомонные шалят, и на севере Олег силу набирает, так что с могучим каганатом ссориться сейчас никак не с руки. Будем гостей привечать, дары подносить, медами угощать, а потом с данью положенной восвояси отпустим. Пусть знают, что с белыми хазарами мир у нас. Ну а черных, тех, что в степях шалят, мы еще погоняем. Так всегда было — так и будет.
Мудр был Аскольд, да только речи приятеля Торира Диру куда больше по сердцу приходились. Но, тем не менее, встречать Раж-Тархана братья-князья выехали вместе. Выехали богато, во главе большой дружины, сами в булат дорогой оделись, корзно византийской парчи на плечи накинули. Встретили их на подступах к Киеву, проводили во град, где уже сурма торжественно ревела на капище. Да и народу встречать послов вышло видимо-невидимо. Только не сильно шумели, приветствуя взимателей дани. Хотя на богатство хазар дивились. И на одежды их полосатые с золотой бахромой, и на коней в богатой сбруе, а более всего — на двух верблюдов, что медленно шествовали в обозе — важные, словно волхвы в день великих жертвоприношений.
Поначалу прибывших угощали на Горе. Даже Бояна позвали на пир, чего давно не делали. Правда, пел на пиру Боян о древних временах, когда так же приходилось давать дань хазарам. Тогда хазары потребовали по беличьей шкурке с каждого дома, но мудрые старосты в ответ дали им по булатному мечу. И взволновала та дань каганов хазарских, которые, рассмотрев мечи, сказали, что придет еще время им самим платить славянам, потому что мечи у тех остры с обеих сторон, тогда как сабельки хазарские — только с одной.
Не по сердцу пришлась та песня послу Раж-Тархану.
— Как он смеет такое петь? Гоните его прочь, князья, пока я не озлился и сам не покарал певца. Ибо тогда он узнает, каковы наши сабельки, когда бьют с оттяжкой.
— Нельзя, благородный родич, — успокоил разгорячившегося посла Аскольд. — Боян — он вещун. А даже хазары знают, каково это — вещего погубить. Опомниться не успеешь, как беды обрушатся.
— Да плевать мне на это! А ты, мудрый каган Аскольд, аль запамятовал — ублажать или оскорблять меня обязан?
Дир же смеялся.
— Угомонись, пресветлый царевич. Певца уже потому нельзя обидеть, что у него дочка — первая краса в Киеве. А ты не хуже меня знаешь, что только глупец гневит родителя красной девицы.
Раж-Тархан тут же начал выпытывать, о какой красавице идет речь. Был он охоч до славянских девушек. В дар себе сразу нескольких рабынь славянских требовал. Но весть о первой красавице его заинтересовала. Однако Дир пояснил, что дочка у Бояна сама себе госпожа. А уж горда так, что на иного и не глянет. Зато хороша на редкость. А еще отчего-то кажется, что видел ее прежде. То ли во сне, то ли в грезах…
— Даже мой воевода Олаф, уж до чего баб недолюбливает, а тоже к Бояновне приглядывается. И все твердит, что видел ее раньше. Так ли я говорю, Олаф?
— Зря смеешься, Дир, — зыркнул единственным глазом ярл. — Я и впрямь девку эту откуда-то знаю. И неспокойно мне, что не могу вспомнить.
Тут в разговор вмешался Торир:
— Ты бы, княже, не о девках строптивых гостю рассказывал, а о сестре его поведал. Извелась, небось, княгиня пресветлая, брата ожидаючи.
Но посла хазарского речи о сестре не больно занимали. А вот о дани поговорить любил. Тут и хмель с него сходил. Уточнял, сколько возов с житом получит, сколько кругов воска, сколько бочонков с дегтем да кулей с мехами повезет, сколько пленников возьмет. Так уж повелось, что немало людей уводили с собой в неволю хазары.
И оттого ропот стоял в стольном Киеве. Дир как-то вернулся хмурый. Пожаловался брату, что люди вслед ему кричат: мол, похвалялся Дир кровь хазарам пустить, а сам пятки им лижет.
— Умом думай — не яростью, — только и ответил Аскольд.
Дир голову опустил, сдерживая дыхание. А сам на Торира поглядывал. У того лицо спокойное, только в светлых глазах лихость веселая таилась.
Перед самым отъездом Раж-Тархан устроил прощальный ужин в тереме сестры Ангуш. Аскольда тогда дела задержали, а вот Дир с Олафом, Ториром да несколькими боярами, из тех, кто повеселее, собрались в отдельном теремном срубе на острове. Хазары еще позвали кое-кого из киевских евреев. Хазары с евреями были одной веры, об одних обрядах говорили, пока Дир не перебил их, велев жене нести угощение. Ангуш вовсю стремилась угодить мужу и брату, нарядная сидела во главе стола, бренчала золотыми кольцами подвесок Она опять была на сносях, смугленькое личико осунулось, но за тем, что подавали, следила внимательно. По мановению ее руки вносили то большой котел со щами с курятиной, то горшки с мясом, тушенным с репой и травами, то белую и красную рыбу с подсоленной икрой, то залитых сметаной перепелок, А еще несли бочонки с хмельным медом, с винами заморскими, в замысловатых кувшинах — брагу и наливки, на ягодах настоянные. Знала Ангуш-княгиня, как угодить, какие яства подать, но и учитывала, что мужчины хмельное любят. Они и налегали вовсю, опьянели вскоре, и хотя в стенах сруба было тесновато, да и собравшихся не так и много, однако расшумелись они, как добрая сотня.