Вчера она пришла было в ужас от своих мыслей и попыталась подавить их, но теперь пустила все на самотек. Какая-то часть ее, которую она вот уже четверть века считала умершей, оказывается, вовсе не умерла, только вся сжалась и дремала в глубине души, внезапно вспыхнув теперь ярким пламенем. Та самая часть, что однажды, всего лишь один-единственный раз, познала боль и блаженство любви.
Много месяцев не прикасалась Мэри Макдональд к скрипке, но теперь ей вдруг вновь захотелось играть. Она настроила инструмент и провела по струнам смычком. Она давно не упражнялась, пальцы не гнулись, и несколько минут она играла беспомощно. Но постепенно уменье былых времен вновь возвращалось к ней, и вскоре она решила, что может взяться за тот трудный концерт Мендельсона, который всегда так любила. Обычно Мэри играла, пребывая в дурном расположении духа, когда ей хотелось чуточку взбодриться, теперь же она играла потому, что радостная, окрыленная мелодия концерта казалась глубоко созвучной ее изменившемуся настроению.
Осеннее солнце с каждым днем все дальше отступало на юг, разливая над Атлантикой ярко-розовые закаты. Дул порывистый ветер, приносивший туман, и дожди, и высокий прилив, загоняя прибой высоко по дюнам Барры. Увяли, пожелтели и засохли примулы, лютики и тростник.
Непогожей октябрьской ночью, когда крыша лачуги ходуном ходила под напором ветра и из трубы сыпались на земляной пол искры, вернулись белощекие казарки. Мэри услышала гогот первых вернувшихся птиц, когда сидела на кухне, читая при желтоватом свете стоявшей на столе лампы. Крики гусей звучали слабо и отдаленно, лишь временами заглушая грохот прибоя и вой ветра. Мэри надела пальто и вышла на улицу. Обошла вокруг лачуги и повернулась к морю - ветер набросился на нее, хлеща по лицу солеными клочьями пены. Некоторое время ничего нельзя было расслышать сквозь завывание бури, но, когда слух привык, Мэри, отключившись от тех звуков, которых не хотела слышать, уловила доносившееся со стороны моря мелодичное, чуть напоминавшее тявканье гоготание казарок.
Двадцать пять раз приходила осень, и двадцать пять раз слышала Мэри этот гогот, и все же старое волнение всколыхнулось в ней. На сей раз возвращение казарок значило для нее много больше, чем когда-либо прежде. Быть может, среди них и тот, о котором писал Рори, хотя Рори и говорил, что едва ли он вернется на Барру, К тому же она видит прилет казарок в последний раз. Когда будущей осенью эти большие птицы вернутся сюда опять, Мэри на Барре не будет, и она не задрожит, заслышав их дикие и вольные ночные крики. Но где бы ни привелось ей быть, каждый год с наступлением первых морозных октябрьских ночей они всегда будут звучать в ее памяти. Все прочие подробности жизни на Барре она надеялась забыть, но никогда не забудет звонких криков белощеких казарок, потому что они составляли не только часть ее воспоминаний, они были частью ее собственного сердца!
Целый час простояла она, прижимаясь к стене дома, лицом к морю. По большей части крики гусей, долетавшие издалека, звучали глухо, но несколько стай пролетели совсем близко, и ветер ясно и внятно донес их гогот, хотя самих птиц и нельзя было различить в черной пропасти неба. Наконец Мэри вновь вошла в дом и перечитала написанное еще летом письмо от Рори, чтобы освежить в памяти описание желтых лент на шее у птиц и того, как они выглядят издали на летящей или плывущей птице. Потом пошла спать. Завтра вечером, в сумерки, она пойдет к проливу Гусиного острова и начнет наблюдения.
К концу дня ветер утих, но на берег все еще накатывались громадные зеленые волны. Взобравшись на последний утес, за которым лежал пролив Гусиного острова, она услышала с моря негромкие окрики белощеких казарок. Она осторожно выглянула из-за гребня утеса, но было еще рано, и гуси не вернулись кормиться на поросшие морской травой отмели. Она опустилась в густую вику и клевер, наполовину скрывшие ее, и принялась ждать.
Через несколько минут показались стаи казарок. Первые птицы вылетали из-за Гусиного острова и шумно опускались на воды пролива в тот самый миг, когда солнце огромным, расплавленным диском, пылая, погружалось в море. За ними быстрой чередой подоспели другие стаи и тут же принялись кормиться, целиком погружая в воду голову и шею и нацелив хвосты прямо в алеющее небо. Пока слетелось всего несколько сотен — авангард тех многих тысяч, которые потом будут кормиться тут каждую ночь.