Взяв письмо, Рори отправился к П. Л.
— Он вернулся на Барру, — сказал он просто. — Мать видела его.
П, Л. прочел письмо, от возбуждения у него над лбом запрыгали волосы.
— Ну что ж, — сказал профессор, пожимая своими крепкими плечами, — это
покажется интересным для тех, кто занимается изучением миграций птиц. До сих пор никому не удавалось это доказать. Но романтики, ивы в том числе... Полагаю, вам нелегко примириться с этим, а? Все эти красивые сказочки о любви и верности, пока смерть не разлучит нас... разлетелись... в пух и прах... Все полетело к чертям. А вы что теперь об этом думаете?
— Мне очень жаль, — сказал Рори. — У меня такое чувство, словно этот гусь меня подвел. Он доказал,что птицы так же малодушны, как люди. Я ждал от него большего.
Они поговорили еще с полчаса, а потом Рори внезапно вспомнил, что мать в письме жаловалась на нездоровье. Взволнованный новостями, он как-то позабыл об этом. Простившись с П. Л., он вернулся к себе. Еще раз взглянул на дату письма - написано пять дней назад. Нужно ответить как можно скорее и послать авиапочтой: если она слегла, от отца вряд ли дождешься заботы и сочувствия. Надо подбодрить ее.
Он написал длинное письмо, и к тому времени, когда закончил, хозяйка позвала их обедать.
Они все еще сидели за столом, когда у входа раздался звонок.
Рори пошел открывать. На пороге стоял мальчишка-посыльный с телеграфа.
— Международная для мистера Рори Макдональда, — сказал посыльный.
Рори расписался в получении и закрыл дверь. Он вскрыл телеграмму и там же, у двери, прочел ее. Потом в молчании поднялся к себе и тогда дал волю слезам. С затуманенными от слез глазами он снова прочел эти восемь слов:
"Мама скоропостижно скончалась вчера ночью воспаления легких. Отец".
Первые несколько минут Рори, потрясенный, никак не мог собраться с мыслями, потом вспомнил, о чем шла речь в письме, которое пришло нынче утром, и внезапно его порази до сознание, что в смерти матери виноват он. Сознание этого было тяжелей даже, чем сама трагическая весть. Теперь к его печали прибавился тяжкий груз угрызений совести.
Он уговорил ее остаться на Барре. И вот она умерла, потому что искала гуся. Внезапно вся гусиная проблема показалась ему совершенно тривиальной и ничтожной, и его охватило горькое, надрывающее душу отвращение. А он-то полагал, что это научная проблема. Нет, это всего лишь себялюбивое, сентиментальное любопытство, возбужденное детскими воспоминаниями о белощеких казарках и обостренное безнадежной любовью к Кэнайне Биверскин. Он ведь догадывался, что затея с гусем почти не представляла интереса для науки, и побоялся просить помощи от управления лесного хозяйства в Оттаве, а написал П. Л.
Рори лежал в постели, глядя в потолок; слезы высохли. Он услышал, как П. Л. поднялся в свою комнату.
Все предстало перед Рори в своей жесткой, нагой простоте, без того ореола сантиментов и эмоций, которым окутала этот эпизод его романтическая душа. Когда же сошла накипь чувств, осталось не так уж много. Одного гуся из Старого Света занесло штормом за Атлантический океан; он пытался соединиться с гусыней другой породы; потом настала пора миграций, и гусь из Старого Света полетел восвояси. И ради этого ничтожного вклада в науку о поведении птиц погибла его мать!
Они расстались восемь лет назад, но если от этого и было легче примириться со смертью матери, облегчение это сводилось на нет сознанием того, что умерла она по его вине. Казалось, вокруг него рушился мир, и Рори тотчас же принялся создавать его заново, поднимать из руин, а потому отправился к П. Л. Но после первых слов сочувствия П. Л. ничего сказать не мог. Воцарилось неловкое молчание, которое ощутили оба, и Рори вернулся к себе.
Внезапно ему страшно захотелось поговорить с Кэнайной. Между ними не возникла бы стена неловкого молчания, потому что из всех людей, которых знал Рори, только Кэнайна могла понять, что за существо была его мать.