Рори вскрыл письмо, которое написал утром, и стал перечитывать его. "Ты блестяще справилась с необычайно важным заданием, проверив для меня стаи белощеких казарок. Тайна разгадана, хотя разгадка оказалась для меня несколько огорчительной, так как я надеялся и уповал, что гусь этот останется со своей подругой. Вот тебе еще одно доказательство того, что в научной работе нельзя руководствоваться априорными концепциями относительно желательных или предполагаемых результатов..."
Слова звучали теперь мерзко и отвратительно, и Рори не смог читать дальше. Он швырнул письмо в корзину для бумаг, но через минуту понял, что не может уничтожить письмо. Рори извлек его из корзины и положил в ящик стола.
Потом написал коротенькое письмецо отцу с выражением соболезнования. Большой Сэмми наверняка отыщет кого-нибудь, кто прочтет ему эти строки.
В понедельник Рори, как обычно, явился в университет, но чувство вины камнем лежало у него на душе, и он не мог заставить себя слушать лекцию. Две мили от университета до дома он прошел пешком, как делал всегда, если у него бывало время и когда над ним тяготело бремя неразрешенных проблем. Он пришел рано, до обеда оставался еще час, а может, и того больше. Сняв галстук, разулся, лег на кровать. И когда он остался один, чувство вины и угрызения совести тучей нависли над ним, и в его смущенной и удрученной душе начался процесс переоценки жизни, которая внезапно предстала в новом свете.
Он убил свою мать, однако она ни за что бы не пожелала, чтобы он отягощал свою жизнь бесплодным раскаянием. Так же страстно, как он, мечтала она о том, чтобы честолюбивые планы Рори на будущее воплотились в жизнь. Это она заронила семена честолюбия в его душу и заботливо выхаживала их в годы его детства и юности на Барре. Стало быть, теперь еще важнее построить в будущем нечто такое, чем его мать, будь она жива, могла бы гордиться; это была его обязанность, еще более настоятельная оттого, что она погибла и сам он причастен к этой гибели.
Он уже устранил одну великую угрозу своему будущему, отказавшись жениться на Кэнайне Биверскин. И теперь, когда затея с гусем оказалась не более чем трагикомедией, он вдруг обнаружил новую преграду. Поначалу трудно было даже и помыслить об этом. Но мысль безжалостно терзала и мучила его. От нее нельзя было отмахнуться. Должен ли он вообще заниматься биологией? Может, все это ошибка?
Любовь, которую они с матерью питали к белощеким казаркам, была не чем иным, как ребяческим, сентиментальным увлечением, в этом он теперь был уверен. Так ли уж он любил биологию, чтобы подчинить ей свою карьеру, сделать делом всей жизни? Слишком сентиментально относился он к ней, чтоб подойти к карьере холодно и здраво, как и следует к ней подходить. Затея с гусем это подтвердила. Прекрасное хобби, но неудачный для Рори выбор профессии. Работа и игра трудносовместимы. П. Л. — вот разительный и неприглядный пример того, что может в итоге получиться. Рори понимал, что любовь к биологии может обратиться в преграду, мешающую продвижению, которого требовала заложенная в нем жажда успеха, его честолюбие.
Он услышал, как П. Л. поднялся к себе. Через несколько минут профессор тихо постучался к Рори.
— Войдите.
П. Л., в одних брюках и нижней рубашке, остановился в дверях.
— Рад был снова видеть тебя сегодня в университете, — медленно сказал он. — Это нелегко, я знаю. Но если сидеть да скорбеть, никогда ничего не добьешься.
— Я так и решил, — ответил Рори. — Было действительно нелегко. Во всем моя вина. Я слишком расчувствовался из-за этого гуся. Это ее и убило. И ради чего? Ради ничтожного пустяка. Для науки это не имеет почти никакого значения, никакой ценности. Мы и так могли бы догадаться, что он найдет дорогу домой, на Барру.
Неожиданно П. Л. весь подобрался, лицо его нахмурилось.
- Боже мой, братец! - воскликнул он. - Несомненно, это имеет значение. Мы получили ответ на вопрос, на который до сих пор никому не удавалось ответить ничего определенного. И вы, конечно же, напишете об этом в один из наших журналов?
— Это выеденного яйца не стоит. Я хотел бы только забыть обо всем.
П. Л. прошел в комнату и устало опустился на стул.
- Вы болван, сумасброд, сентиментальная барышня, а не ученый, — медленно начал он. - И любите и ненавидите всегда не тех, кого надо. Влюбиться в скво... - Он пожал широкими плечами, нетерпеливо воздел руки. — Теперь ни с того ни с сего возненавидеть себя.