Несколько секунд они молча смотрели друг другу в лицо, потом Рори, смущенно отведя взгляд в сторону, начал:
— Я сомневаюсь, — сказал он, — что сделал правильный выбор. Биология не для меня. Я слишком влюблен в нее, чтобы работать в ней. Я бы всю жизнь провел, забавляясь этой игрой, и ничего б не достиг. Так, гонялся бы за романтическими бреднями, вроде этого гуся, вместо того чтоб заниматься стоящими вещами.
П. Л. нетерпеливо поднял руку.
— Ну ладно, будет! — сказал он. — За последние дни на тебя навалилось слишком много бед. Да ты еще с лета не в себе — с тех самых пор, как повстречался со своей черноглазой девчонкой. Что поделаешь, пришлось оставить. Но ты сейчас ничего решить не можешь. Счесть себя повинным в смерти собственной матери! Вот нелепость! Сомневаться в том, что биология — твое истинное призвание... Сомневаться теперь,после того, как ты вложил в нее пять лет жизни! Он,видите ли, слишком ее любит! Господи, братец! Да, для того чтобы в ней чего-нибудь добиться, ее необходимо любить. Сейчас ты не можешь все выбросить вон. В биологии нужно сделать еще так много, а мы всего лишь начинаем... Вот мои опыты с воробьями, — помедлив, продолжал профессор, - сейчас они вступили в критическую стадию. Я просто не в силах справиться с массой материала. И как раз утвердили субсидию,теперь у меня хватит на все необходимые расходы до будущей весны, когда завершится эта серия опытов. Я как раз собирался взять в помощь ассистента... двадцать пять долларов в неделю. Хочешь получить это место?
Рори не сомневался, что П. Л. просто выдумал эту должность — только как предлог, чтобы Рори не бросил биологию. Вероятно, и субсидии-то никакой нет, так что, если принять это место, П. Л. будет платить из собственного кармана.
— Благодарю, но нет, — тотчас отозвался Рори. — Я намерен поразведать в мире бизнеса. Посмотрю, каковы там перспективы по части биологии.
Впрочем, решение Рори далеко не было окончательным, и он оттягивал поиски работы. Два следующих дня он изыскивал всевозможные предлоги, допоздна задерживаясь в городе, чтобы не встречаться за обедом с П. Л. Он был чересчур предан биологии, чтобы насовсем расстаться с ней теперь; может, все-таки стоит принять предложение П. Л.? На третий день он по-прежнему пребывал в нерешимости. Однако склонялся еще раз обсудить все с П. Л. и по окончании лекций отправился в зоологический корпус. Спустился в подвал, однако, едва дойдя до темного коридора, в конце которого был расположен профессорский птичник, почувствовал что-то неладное. В коридоре царила полная тишина, не слышно было всегдашнего птичьего щебета и чириканья.
Когда он подошел к двери, на которой все еще висела картонка с нацарапанной красным карандашом надписью "Вход воспрещен, в особенности вахтерам", в нос ему шибанул характерный едкий запах птичьего помета, но в мертвой тишине ощущалось что-то зловещее. Он постучался. Никакого ответа. Дверь не была заперта, он отворил ее и переступил порог.
В подвале стоял жуткий холод, и вместо обычного электрического освещения из трех находившихся под самым потолком узких окон, постоянно затянутых черной бумагой, а теперь распахнутых настежь, лился яркий дневной свет. Загромождавшие комнату проволочные клетки по трем ее стенам тоже были отворены — все птицы разлетелись. Рори быстро взглянул на клетку, стоявшую обособленно, у письменного стола П. Л., где обитала любимица профессора, Турди; клетка тоже стояла настежь. Турди исчезла. П. Л., который обычно приходил сюда в это время, еще не явился. Хотя комната была забита книгами и оборудованием, Рори показалось, что ее заполняет какая-то мрачная, кошмарная пустота.
Рори осмотрелся и, хоть был поражен, нисколько не удивился. Если и стоило удивляться, так только тому, что нечто подобное не произошло много месяцев назад. П. Л. получал великое множество предупреждений и предостережений. Рори заметил пальто и яркий, в зеленую с коричневым клетку, пиджак П. Л., кучей сваленные на столе, — значит, он уже побывал здесь.
Рори повернулся и медленно вышел из лаборатории. У дверей он заметил на полу огромный висячий замок, по-прежнему в полной целости и сохранности, только скобы, на которых он висел, были спилены слесарной пилой. Для П. Л. это была, конечно, ужасная катастрофа, но Рори не испытывал особого сочувствия. Сам во всем виноват. Рори вышел на улицу и тотчас же услышал жалобно-умоляющие призывы: