— Турди, Турди. Иди сюда, Турдинька, иди, ну иди же.
Это был голос П. Л., но в нем слышалось столько боли и отчаяния, что его трудно было узнать. Рори обошел вокруг здания, так как возгласы профессора доносились откуда-то из-за дома.
Зайдя за угол, он увидел П. Л. Профессор лежал на животе, растянувшись прямо на снегу, в одной рубашке, без шляпы, держа над головой сачок для ловли бабочек.
В шести футах перед ним на снегу были рассыпаны пшеничные зерна и жмых, четыре воробья с опаской прыгали по краю, поклевывая корм. На их лапках Рори увидел крошечные алюминиевые колечки. По-видимому, вот все, что осталось от сотни с лишним подопытных воробьев. Но профессор не обращал на них никакого внимания - примерно в двадцати футах от него находилась Турди, знаменитая малиновка. Красногрудая птичка стояла, дерзко склонив голову набок. Она поглядывала на профессора, но ни за что не желала приблизиться к нему.
- Иди сюда, Турди, иди, детка! Будь умницей, нельзя же всю ночь проторчать на снегу! У тебя уже ведь было воспаление легких, ты чуть не умерла тогда, а теперь снова схватишь. Ах ты дурашка, дурашка!
Рори стоял у стены, сам не зная, смехотворным или трогательным кажется ему поведение профессора. Потом П. Л. заметил его.
— Ни с места, Рори, не то вы ее спугнете! Она ужасно пугливая.
Рори подождал. Турди все стояла, с комическим видом уставившись на П. Л. Сам профессор все так же лежал на снегу, дрожа от холода.
— Давайте-ка я принесу вам пиджак, — сказал Рори, — не то и вы, чего доброго, схватите воспаление легких.
— Нет! Нет! Не надо! Я нарочно вышел вот так, водной рубашке. Ну, Турди, иди сюда, детка. Она всегда видит меня только таким. Если я надену пиджак,она меня не узнает.
Птичка нерешительно подпрыгнула два раза, чуточку приблизившись к нему, потом опять остановилась.
— Иди сюда, Турдинька, иди! Иди сюда!
И тут она улетела. Сначала она описала над ними круг, будто наслаждаясь вновь обретенной свободой, но, когда осознала, какая сила таится в ее крылышках, которыми ей никогда не разрешалось пользоваться в полную меру, вспорхнула еще выше и полетела прямо через весь университетский двор. П. Л. вскочил на ноги и бросился вдогонку.
— Турди, вернись, вернись, Турдинька! Вернись ко мне, Турди!
Голос его был полон неизбывного отчаяния, почти истерического, но при виде его нелепой, приземистой фигуры - в одной рубашке, с сачком для ловли бабочек в руках, с сачком, которым он размахивал во всю мочь, семеня по снегу, — Рори не смог удержать улыбки. Потом он устремился за профессором и легким, крупным шагом вскоре нагнал его.
— Что там стряслось? — спросил он.
— Это все кретины вахтеры, как я полагаю. — П. Л. ловил воздух, как рыба на суше.
Смеркалось, и Турди, сидевшую на ветке в кустах в дальнем конце двора, едва можно было различить.
— Я не могу упустить ее! — вопил П. Л., совсем задыхаясь, но все еще продолжая бежать. — Она снова начала считать до четырех.
Рори пошел шагом, поотстав от П. Л. Тот, в одной рубашке, мчался вперед. Глупец. Он должен был знать, что все кончится именно так. С самого начала вел себя как упрямый ребенок. Вместо того чтобы попытаться их урезонить, держался вызывающе, только зря провоцируя их. Вместо того чтобы попросту обратиться к декану и урегулировать дело сверху, что было бы для него весьма нетрудно, хотел добиться всего собственными силами. Ну вот сам на себя и накликал.
Тут Рори оставил П. Л. и направился к трамвайной остановке. Перед выходом с университетского двора оглянулся - в быстро сгущавшихся сумерках виднелась лишь белая рубашка П. Л. да сачок, но по всему двору ясно и отчетливо разносился дрожащий от горя и сердечной тоски голос профессора:
— Турди, детка. Поди сюда, Турди.
С раздражением, граничащим с неприязнью, Рори отвернулся. Уж не карикатура ли это, подумал он, на его собственное будущее биолога? Он содрогнулся при мысли о такой перспективе, и ему показалось, что решение уже принято окончательно. Последние следы сомнений разлетелись, как только он добрался домой. На столике в прихожей его ждало письмо от отца.
"Милый Рори, Пегги Сазерленд — ты ее прежде знал, как она была Пегги Макнил, — сидит со мной рядом и пишет мое письмо к тебе, а я говорю ей, что писать. Для нас обоих очень грустно, что твоей матери больше нет среди нас, но боюсь, что она понесла кару за грехи свои, как об этом сказано в библии. Она промокла насквозь в тот последний вечер, когда отправлялась искать того самого гуся, про которого ты ей отписал. Это страшное дело, этот гусь, и что ты велел ей искать того гуся, от этого и приключилась ее смерть. Она видела, что надвигается гроза, да все равно осталась там высматривать твоего гуся. А я ей говорил, чтоб она не шпионила за гусями в шпионские стекла, потому как они беду на нее накличут, только она все равно смотрела. Вот они и послали на нее ливень, когда знали, что она будет подсматривать за ними. Но теперь, Рори, мы знаем, что они не хотели убить ее, только и хотели, что остановить, чтобы она за ними не шпионила. Да, Рори, всевышний наказал твою мать за страшные грехи, а не за то, что она шпионила за гусями. Тяжело мне, Рори, говорить такое о твоей матери, но я должен сообщить тебе об этом. Она уже умирала, совсем задыхалась, а все говорила что-то непонятное, уже и сама не знала, что говорит. Все плакала и звала какого-то Джона. А когда она умерла, Рори, пришло письмо. Пегги мне его прочитала. Оно пришло из Глазго, от Джона Уатта. Мы не знаем, кто такой этот Джон Уатт, но они слюбились, и она собиралась переехать в Глазго, это мы знаем. Твоя мать была дурная женщина и неверная жена.