Ей помнились холодные, колючие ночи, сполохи северного сияния и яркие, теплые дни, когда снег на речном берегу таял и на стонущем, готовом треснуть льду стояли лужи. Помнилась Моква, белая сука, которая уж больше не лаяла и не скулила, а только неутомимо тянула сани в никогда не ослабевавших постромках. А перед Моквой шагал Джо Биверскин и тоже тянул сани, без устали тащил их вперед, лишь изредка оборачиваясь и крича, что лед вот-вот может треснуть. И Дэзи, которая смотрела назад ничего не видящими глазами, потом свалилась с саней и, постанывая, лежала на снегу, пока муж не поднял ее, и потом она сваливалась снова и снова, и тогда он в конце концов, не говоря ни слова, привязал ее к саням.
Вспоминались участки насквозь пропитанного водой льда, прогибавшиеся под ними, словно резина, и полыньи, которые надо было обходить далеко стороной, с насмешливо журчавшей черной водой. А потом уже не полыньи, а огромные зияющие провалы, где плескалась вода, и, чтобы протащить сани, им приходилось жаться к самому берегу.
Кэнайна не знала, когда умерла мать. Не могла даже вспомнить, была Дэзи с ними в палатке во время последнего привала или уже лежала мертвая на санях под открытым небом. Отец никогда не говорил об этом, а она никогда не спрашивала.
В очень холодную ночь, незадолго до рассвета, они наконец добрались до Кэйп-Кри. Кэнайна не знала, что они пришли, пока не услыхала, как отец громко зовет на помощь. К берегу сбежалось несколько мужчин, и, только когда они сняли Дэзи с саней, до сознания Кэнайны дошло, что мать умерла, и умерла уже давно. Смерзшееся в камень тело Дэзи застыло в гротескном полусидячем положении; заиндевев, морщинистое лицо казалось лицом призрака. Беспредельно уставшая и душой и телом Кэнайна была не в состоянии плакать.
Кэнайна помнила, как упала на сани и, сбросив напряжение, лежала там в блаженной дремоте, и все-таки это был ненастоящий сон, потому что, вспоминалось ей, она слышала возбужденные крики, сбежалась толпа, в большом доме Рамзеев вспыхнул свет, и, обхватив ее рукой, Джоан Рамзей поддерживала ее, повторяя, что надо идти, что нельзя, ни в коем случае нельзя ложиться. Вспоминалось, как она сказала "нет" Джоан Рамзей, что она не пойдет к ним, что она мускек-овак и должна остаться среди своих и те позаботятся о ней. Затем смутное воспоминание о горячем бульоне, чае с молоком и сахаром и продолжительной рвоте.
Когда она снова проснулась, стоял яркий солнечный день. Она находилась в большой палатке и лежала на настоящем матрасе на настоящем деревянном полу под несколькими мягкими одеялами. Это была одна из палаток индейского поселка, но Джоан Рамзей по-прежнему сидела рядом с ней и, ни слова не говоря, нежно растирала Кэнайне руки. В двух шагах на другом матрасе лежал отец. Он спал.
Этот день и следующую ночь Кэнайна то спала, то просыпалась, покорно глотая бульон, когда к ее губам подносили чашку. На второй день ее разбудило утром громыхание льда на Киставани. Она взглянула на матрас, где спал отец, и увидела, что его уже нет. Лед громыхал целый час, потом раздался совершенно оглушительный грохот. Сквозь грохот она расслышала ликующие возгласы обычно сдержанных мускек-оваков - ледоход был предвестьем весны и гусиного мяса в котелках. Возбуждение охватило все ее тело. Она медленно встала с постели, и несколько мгновений ноги отказывались держать ее, кружилась голова. Потом силы вернулись к ней, и она пошла к дверям, чтобы своими глазами увидеть, как вскрывается лед. На сутки с небольшим опередили они ледоход. Потом сквозь шумные крики и треск льда до нее донеслись другие звуки: это за белой церковкой сколачивали в мертвецкой гроб для Дэзи Биверскин.
Скорбно вызванивал церковный колокол погребальную песнь. Заупокойная служба окончилась, и теперь процессия безмолвно двигалась среди рваных вигвамов к кладбищу, где могильщики со вчерашнего утра пытались выдолбить могилу в промерзшей земле. Впереди шагал миссионер в белой сутане, темных очках и черных резиновых сапогах. Не разбирая дороги, он шел по талому снегу, шлепая по лужам, но осторожно обходил сторонкой сердито рычавших собак.