В начале июня жизнь в Кэйп-Кри вновь вошла в привычную колею ленивого летнего существования. Кэнайна варила еду для отца. Из-за неудачной зимней охоты денег для покупки продуктов было мало, но выручка от изловленных весной мускусных крыс позволила запастись на лето мукой и чаем. Охота на гусей прошла удачно, и вяленой гусятины должно было хватить чуть ли не на все лето. А сейчас каждый день в сетях Кэнайны трепыхались сиги.
И все-таки у Кэнайны было слишком мало дела, и она тяготилась избытком времени. Теперь ее признали настоящей индианкой, настоящей мускек-овак, но болтовня с другими индианками нагоняла на нее тоску, и не с кем было подружиться. Сами собой явились мысли о книгах, которые, по всей вероятности, так и стоят в картонке в доме Рамзеев, о журналах и газетах, которые выписывал Берт Рамзей. И как-то после полудня она заглянула к Джоан Рамзей.
Они пили чай, и Кэнайна очень старалась не подать виду, какое наслаждение доставлял ей чай с молоком и сахаром. Ей не хотелось, чтобы Джоан Рамзей узнала, что у них в вигваме нет ни молока, ни сахара и они пьют чай, забелив его мукой.
Час просидела Кэнайна у Джоан. Уходя, взяла несколько журналов и три книги из тех, что Берт Рамзей выписал зимой по почте. Потом в нерешительности, терзаемая невысказанным вопросом, направилась к двери. И поняла, что не сможет уйти, не задав его.
— Вы ничего не получали зимой от Рори Макдональда?
— Получили письмо с благодарностью через несколько недель после того, как он уехал в сентябре, - сказала Джоан Рамзей, - да открытку на рождество. Он ничего не писал о тебе.
— Спасибо за угощение и за книжки, — быстро сказала Кэнайна, быстро прошла по деревянному настилу до калитки и удалилась.
Поначалу Кэнайна не обращала внимания на самолеты, которые прилетали в Кэйп-Кри один-два раза в неделю, но теперь всякий раз с нетерпением бежала со всеми вниз к речному берегу, едва заслышав далекий рокот приближающейся машины. Как и все, она молча стояла, глядя, как самолет выруливает с середины реки к берегу. И когда отворялась дверь и пассажиры один за другим, спустившись на поплавок, спрыгивали на берег, она следила, едва дыша от напряжения. Когда выходили все, она поворачивалась и медленно шла к поселку, вновь и вновь думая о том, что учебный год в университете завершился и что он скоро должен приехать, если вообще вернется, в то же время другой, более рациональной частью своего существа зная, что не вернется никогда, как бы долго она ни ждала.
С тех пор как она стала вглядываться в самолеты, Кэнайна стала обращать больше внимания и на свою внешность. Платья ее неизменно были чисто выстираны, волосы аккуратно причесаны и повязаны лентой. Она начала выходить без черной шали.
Всю зиму и весну они неплохо ладили с отцом, но сейчас под влиянием праздности вновь всплыли прежние трения. Он сетовал на то, что она изводит чересчур много мыла, расходуя на него вместо еды свой кредит в лавке.
Кэнайна и не пыталась отговориться.
— И почему ты больше не носишь шаль? - спрашивал он. - Женщины мускек-оваков всегда ходят с покрытой головой. О тебе уже толкуют.
— В ней жарко. Она мне не нужна, да и не нравится, - отвечала Кэнайна. — И мне все равно, что они там толкуют.
Неприятности с отцом лишь подчеркнули трудности, возникшие после смерти матери. Она знала, чего от нее ждут - она должна выйти замуж и привести в вигвам Биверскинов нового охотника, который будет кормить их с отцом, когда тот настолько состарится, что сможет выполнять лишь "бабью работу": ставить силки на кроликов да ловить рыбу. В охотничьем укладе мускек-оваков не было места для старых дев. Но мысль о том, чтобы выйти замуж за одного из здешних молодых индейцев, наполняла ее отвращением и ужасом. Порой, содрогаясь при мысли об этом, она поглядывала на большой белый дом Рамзеев, подумывая о том, не вернуться ли ей туда на работу, как того хотелось — она эта знала — Джоан Рамзей.