Вигвамы стояли безо всякого порядка, вразброс, между ними петляли по снегу узкие тропки. Собственно, это были не настоящие вигвамы, а грубо сколоченные сооружения из досок, бревен, листов железа, расплющенных канистр, мешковины и кое-где лосиных шкур. Простейшие из них представляли собой крытые одной только парусиной шесты и имели форму конуса, как у североамериканских индейцев, или же округлую, куполообразную форму эскимосских иглу. Но по большей части это были прямоугольные или квадратные хибары размером с гаражи, какие Кэнайна видела в городе, только гораздо ниже; над дощатыми или выложенными жестью стенами возвышалась островерхая крыша, крытая натянутой на шесты мешковиной. Из каждой крыши торчала ржавая труба. Кэнайна с любопытством разглядывала жилища, они совершенно выветрились у нее из памяти, и ей казалось, будто видит она их впервые.
Мать подвела ее к одному из таких сооружений, похожему на хаотическое нагромождение бревен, досок, мешковины и жести. Кэнайна заметила, что дверь заменяет тоже кусок мешковины. Они вошли в дом, а за ними следом — широконосый мужчина. Теперь Кэнайна не сомневалась: это ее отец. Пол был дощатый; в заднем углу стояла железная кровать, которую Кэнайна мгновенно узнала, на ней валялись кучей вперемежку стеганые одеяла и покрывала из кроличьих шкур, из-под которых вместо пружинной сетки или матраса торчали голые доски. В остальном убогая обстановка лачуги казалась ей совершенно незнакомой. У двери стояла огромная круглая ржавая канистра, от которой тянулась вверх, проходя через матерчатую крышу, железная труба — печка. Канистра лежала боком на плоских камнях, грубо вырезанный из днища и прикрепленный на петлях квадрат заменял дверцу. Для того чтобы готовить, верхнюю часть печки, бывшую некогда круглым боком канистры, расплющили и проделали в ней две круглых неровных дыры, которые закрывались небольшими жестяными крышками. На плите стояли два черных от дыма горшка и сковородка, на полу рядом с печкой лежала груда дров.
Кэнайна с любопытством обвела взглядом комнату, единственную в доме. В ней стоял старый ярко-голубой посудный шкаф, над которым висели полки, заставленные жестяными банками, бутылками, металлическими кружками, коробками спичек, пачками ружейных патронов, свечами; среди них торчала керосиновая лампа. Два грубо сколоченных, самодельных стула и старый деревянный сундук, набитый рыболовными сетями и стальными капканами. На одной из жердей висели две пары лыж, у задней стенки кровати стоял тяжелый дробовик. Вот почти что и все. Кэнайна не увидела здесь ни стола, ни кровати, на которой она будет спать.
Кэнайна села на стул, ее мать и тот человек — на кровать. Последовало долгое, мучительное молчание. Кэнайна украдкой наблюдала за ними, бросая короткие, быстрые взгляды. У матери было доброе, милое, хотя и очень изможденное лицо. Вокруг глаз и уголков рта веером разбегались тонкие морщинки, и оттого казалось, что на нем постоянно играет улыбка; сквозь огрубевшие покровы все еще пробивалась красота, возродившаяся ныне в Кэнайне.
В дверях хибарки столпились ребятишки, которые, пересмеиваясь, с любопытством заглядывали в дом. Наконец мать что-то сказала им, и одна из девочек, постарше и покрупнее других, протиснулась вперед и с робким видом повернулась к Кэнайне.
— Меня зовут Элен Чичикан, — сказала она по-английски. — Я помню, как ты уезжала. Это было давно. Я три года ходила в школу в фактории Мус и научилась там говорить по-английски. Твоя мама хочет знать, почему ты говоришь только по-английски. Почему ты разучилась говорить по-нашему, как другие мускек-оваки?
- Давно не видела никого из рода мускек-овак,вот и разучилась, — ответила Кэнайна. — Я забыла,но скоро снова вспомню.
Элен перевела ответ Кэнайны, мать энергично закивала. Потом Кэнайна спросила:
— Этот человек — мой папа?
Элен кивнула.
— Да, — сказала она, — это Джо Биверскин. Он отличный охотник. А твою маму зовут Дэзи. Этой весной они очень рано вернулись сюда, в Кэйп-Кри, и многие другие семьи тоже, потому что зима была очень трудная. Бобров было очень мало, не было никакой дичи. Люди голодали. Сейчас остались только кролики, больше ничего нет, и все ждут, когда прилетят нискук, когда прилетят гуси.
Теперь Кэнайна внимательней присмотрелась к отцу. Широкоплечий, крепкогрудый, он был чуть не на голову ниже матери, а казался еще ниже. Его штаны вместо ремня были схвачены в поясе потертой, засаленной веревкой. Лицо у него было большое и круглое. И Кэнайна никогда не видела такого широченного я плоского носа. Маленькие, темные, глубоко посаженные глаза безучастно уставились в пустоту. Кэнайна до сих пор не слышала от него ни слова и спрашивала себя: а вдруг он недоволен, что она вернулась домой, в Кэйп-Кри?