— Нет, матушка, — бросил Сергей чуть испугавшись. Он пока не адаптировался к этому времени — и мало ли что заметят домашние? Я вполне здоров и мне и в самом деле нужно учиться! Я запустил себя и занятия!
— Ты знаешь, сын мой даже в самые трудные времена нужно помнить, что впереди всегда есть свет, — произнесла она, глядя на него с видом проповедницы. — Я верю, что ты сможешь преодолеть все трудности, которые встретятся на твоем пути.
Поговорив еще десять минут в таком духе она оставила его, поцеловав напоследок, и Сергей потащился обратно в камеру.
Пирожки и варенье он пожертвовал товарищам — вызвав неподдельный энтузиазм. А сам сперва почитал «Камчадалку» — не ради даже интереса, а скорее чтоб привыкнуть к орфографии. Затем — снова пролистал учебники и тетради…
А потом -когда все начали укладываться, он быстро лег и накрылся одеялом с головой, не обращая внимание на шепот товарищей.
Мыслей внятных не было никаких. Он не знал что делать. А что ему было делать? В книгах попаданцу полагалось удивляться, паниковать, плакать -ну или строить планы порабощения мира с использованием знаний из будущего. Но он мир порабощать не хочет… Предки его с поработителями в фельдграу боролись…
«Поживем-увидим».
Или как в неплохой книге американской писательницы будущих времен — «Я подумаю об этом завтра!»
И с этой фразой он и уснул на жесткой простыне…
Перед Сергеем отвлекая его от размышлений и воспоминаний появился Быков. «Брызгун» стал перед ним, важно моргая, и, наконец, изрек — явно смеясь над подопечным.
— Похоже пгидется вам помолитця у нас! Пгидется! — прокартавил он язвительно, повернувшись на каблуках, заковылял по коридору своей торопливой, семенящей походкой.
«Помолитця!.. — подумалось зло, так что стиснул зубы. — Погонят в церковь; а после молебна ни в каком случае не отпустят… Не положено! Да-сс -не положено-с! — по старомодному зачем-то повторил он с 'ерсом»
«Господи, воззвах к тебе, услыши мя…» — доносилось из отдаленного класса, где происходила спевка местного церковного хора.
«Вот принесли бы сейчас билет: теперь то можно уйти, можно вырваться!»
«Свете тихий, святыя славы…» — слышалось пение, И острая, щемящая грусть заползала в душу попаданца. Под стройные, протяжные звуки хора что-то подступило к горлу. Он конечно был крещен -крестился в начале девяностых повинуясь общему настроению — но там бывал в церкви раз в год да и вообще скорее был агностиком. Но вот сейчас… Может не без воли Небес он тут? Но что это в таком случае — испытание или искушение? Или от него чего-то хотят?
— Суров, почему за вами не пришли? — спросил, заставив вздрогнуть Барбович с традиционной гаденькой улыбочкой неслышно подходя на своих толстых пробковых подошвах.
Гимназисты терпеть не могли этого типа из мелких малороссийских дворян — с дубоватым лицом, иезуитским выражением глаз, скверной усмешечкой на тонких губах и кошачьей походкой. Сюда его перевели из полтавской гимназии — вроде из-за какой-то истории. Он был по натуре не педагогом, а скорее фискалом -обожавшим вынюхивать и высматривать и отдавался этому делу с каким-то извращенным сладострастием: подглядывал, подслушивал, шарил потихоньку в тумбочках и партах и вечно нашептывал что-то директору. Какая ему была в том корысть, впрочем было непонятно.
Курилов почтил его следующим куплетом в своей поэме «Гимназиада»:
Кури теперь оглядкой,
Иначе не моги:
Завел Барбович гадкий
На пробках сапоги!..
Барбович был грозой для своих учеников. Он учил во втором классе латыни и, по выражению Курилова, буквально «заколачивал мелюзгу колами». Вместе с Волынским и еще двумя-тремя учителями он принадлежал к разряду «мучителей», которые ставят пятерки скрепя сердце, а единицы и двойки — воистину как будут говорить сильно потом — «с чувством глубокого удовлетворения». Приходя из класса, Барбович показывал обыкновенно старшим гимназистам свой журнал, испещренный единицами, и хвастался перед ними строгостью, как подвигом на поле брани.
— Почему не пришли, а? — повторил Барбович. — Что-то странное -не находите?.. Отчего вас не хотят забирать домой?
— Почем же я знаю, Анатолий Проклович? — сумрачно буркнул попаданец, отворачиваясь от Барбовича.
— Хе-хе! Да уж вы не скрывайте, — продолжал Барбович, вонзая в Сергея прямо-таки полыхающий злорадством взгляд. — Что у вас дома делается, а? Здоровы ли ваши родители, а?
Барбович стремился отслеживать не только гимназистов, но даже их родственников чуть до седьмого колена. До гимназии дошли темные слухи о неурядице в семье Суровых, из-за которой он два года назад был отдан в пансион. Раньше он был обычным гимназистом и жил дома -но вот полтора года назад все переменилось. Помещение его в пансион возбудило в гимназии разные толки и сплетни, порядком измучившие Сурова —задолго до того как Сергей им стал. Одни говорили, что мать Сурова развелась с отцом, который пьет горькую и под пьяную руку хочет всех перерезать; другие шептали, что отец Сурова застал жену с любовником и избил ее до полусмерти, а любовника ранил из пистолета; третьи высказывали предположение, что Суров — незаконнорожденный и что поэтому ему неудобно жить в семье, ибо у него есть взрослая сестра, к которой де сватаются приличные молодые люди…
Все эти сплетни оскорбляли Сурова и заставляли его вечно держаться настороже. В нем развилось недоверие к товарищам, болезненное самолюбие, стремление уйти в себя и отгородиться от окружающих -в итоге приведшее к суицидальным мыслям и моральному упадку.
Попаданец вроде бы должен был относиться ко всей этой дребедени философски -но отчего то это его безотчетно раздражало и злило.
Как не особо чистые простыни пахнущие дрянным мылом и меняемое раз в неделю белье. Как грубый жирный суп в столовой и каша с салом. Как молитвы, напоминающие в устах законоучителя положенный на музыку устав караульной службы. Он встрепенулся — откуда ему знать про устав? Он слава Богу в армии в свое время не служил, откосив благодаря институту. Он учился старательно чтоб не вылететь — ибо срок его призыва пал на девяностые -да ни приведи Бог! — когда солдаты-дистрофики умирали с голоду прямо на постах, а головами их играли в футбол бородачи в южных горах! Да и в здешнюю армию, разумеется, не стремится.
— У меня дома ничего не делается, — глухо сказал он.
— Зачем же вас отдали в пансион? — молвил Барбович тоном следователя, который ловит преступника неожиданным вопросом.
— А зачем вам это знать? -не остался Сергей в долгу. Странно все же — отчего то копание в его жизни раздражало донельзя. Хотя какое ему вроде бы дело — человеку из будущего? Пусть думают что хотят!
— Хе-хе! — ехидно усмехнулся Барбович, наслаждаясь его недовольством и властью — пусть эфемерной над учеником. Попаданец молча повернулся к нему спиной и вышел в коридор.
* «Латинский язык — не хрен собачий!»(вульгарная латынь). Шутка, вполне возможно восходящая к средневековым студентам.
Глава 6
Альма матер и прочее. Мелочи жизни
…После обеда ушли по домам еще несколько человек. За Абрикосовым приехала мать в коляске с кучером в цилиндре на паре кровных рысаков, и пансионеры бросились к окну посмотреть, как поедет «жирный черт Абрикосов». За Лучинским пришел отец, важный генерал, и Суров видел в окно, как швейцар вытянулся перед ним в струнку.
«Скоро четыре! — думал попаданец, глядя на неумолимые часы. — Я уж два с половиной часа мог бы быть на свободе, а я торчу здесь, за этими проклятыми стенами! А время-то идет да идет… Вот так в жизни и бывает, — с высоты своего опыта вздохнул Сергей. Ждешь, ждешь -хоть отпуска -хоть еще чего то хорошего — и вдруг… Прямо злость разбирает!.. Не случилось ли в семье какой то неприятности? -чуть встревожился он. Наверное, просто-напросто забыли послать с билетом дворника… Они и не думают, каково мне тут… Эгоисты! Посидели бы тут вместо меня!»