Он смотрел в окно, и все люди, идущие и едущие по улице, показались ему на миг беззаботными, счастливыми своей свободой… И тут же грустно рассмеялся про себя. Как же!! Вот тот мастеровой в фартуке и картузе по двенадцать часов стоит у верстака или неуклюжего станка, рискуя ежеминутно попасть рукой в ремень трансмиссии. Та молодая прачка днями надрывается не разгибаясь над корытом, жамкая белье изъеденными экземой руками и зимой полощет его в ледяной проруби… Тот чиновник сидит в присутствии днями за неполных сорок целковых, зарабатывая геморрой и чахотку и молча снося ругань и попреки начальника — который всего на один чин выше и который получает целых полсотни рублей -и также гнется и унижается перед старшим! А этот веселый улыбчивый каменщик, может быть завтра сорвется с лесов и -нет -не умрет -полбеды бы! — а сгниёт парализованный со сломанной спиной в больнице для бедных…
«Тебе, малый, повезло! — обратился Сергей к самому себе. Ты попал в человека из небедной семьи, сына дворянина и родственника дворян. Не в крестьянского сына, которому надо деревянной сохой пахать на кляче и навоз возить — а скоро и в рекруты — под зуботычины и розги. Не в пролетария — в дымном полутемном цеху корячься а в конце месяца — десять рублей за счастье. Не в приказчика или сидельца в лавке: чуть что купчине не понравится — и по шее… Ты элита, один -ну два процента таких от населения…»
— Господа, смотрите, смотрите! — послышался голос Куркина.
— Что такое, что такое? — загомонили гимназисты, бросаясь к окну.
— За Обмановым горничная пришла! — возгласил Куркин. — Это метресса его…
— Иго-го-го! — грохотнули серые куртки глядя на высокую лет тридцати женщину в сером строгом платье -по виду немку.
Они, разумеется, понимали, что Куркин безбожно брешет, но его шутовское, кретинически веселое лицо и тот апломб, с которым он нес свою галиматью, были так уморительны, что всегда заставляли гимназистов покатываться со смеху.
— Смотрите, за нашим Патриархом ребенок пришел! Это его внук, ей-богу! — говорил Куркин, указывая на шествовавшего по гимназическому саду Зарянова, самого старого из гимназистов -трижды второгодника — закономерно прозванного — Патриарх. Даже попаданец невольно усмехнулся, увидя почтенного двадцатидвухлетнего почти восьмиклассника, провожаемого девятилетним племянником.
— Эй, папаша! — кричал Куркин в окно Зарянову. — Не забудь гостинчика купить внучкам! Да вздрючь их ремешком хорошенько, чтобы не баловались!
— Иго-го-го! — надрывались гимназисты.
— Внимание, господа, внимание! — кричал Курилов, помахивая бумажкой, на которой он только что написал стихи. — Новые куплеты, с пылу, с жару, пятачок за пару!
— Браво! — раздались голоса. — Читай!.. Слушайте, господа, слушайте!
Курилов стал в позу и продекламировал по бумажке:
За Абрикосовым заехала маманчик,
И важно покатил в коляске наш болванчик…
— Ха-ха-ха!.. Браво!
К Зарянову пришел его племяша.
И с помощью его потрюхал наш папаша…
— Здорово!
За Обмановым красоточка зашла
И тем его в конфуз немалый привела…
— Браво! Брависсимо!
За мной же, грешным, кто зайдет?
Меня к себе сам Дьявол не возьмет! -завершил спич Курилов, шутовски раскланиваясь.
Гимназисты громко зааплодировали. Попаданец посмотрел на крупную фигуру Миши Курилова, на его слегка восточное лицо с маленькими проницательными глазами. Ему отчего нравился этот юноша казавшийся временами старше… Пожалуй, — подумал вдруг попаданец -этот колючий ерничающий парень был единственным кто мог бы стать ему другом… Он чем то выделялся — своеобразная грация его размашисто-спокойных движений, широкая улыбка, беззвучный смех; нравились даже вечные прорехи на серой куртке, из которой рвались его широкие не по годам плечи. Попаданец знал, что у Курилова не было родных; но кто-то аккуратно платил за него в гимназию и за пансион -и высылал ему какие то деньги на карманные расходы. Кто он родом — было неведомо — возможно, приходило еще Сурову в голову — и ему самому. Сам Курилов про это не сообщал. Поговаривали — он незаконный сын графа или князя от шансонетки или даже хлеще — какого-то архиерея от послушницы. Даже что он — отпрыск «еврея-миллионщика» -иногда почему то уточняя -от совращенной гимназистки. Хотя как раз на еврея этот блондинистый светлоглазый парень совсем не походил. Так или иначе — Курилов дошел до восьмого класса — и ничего кроме имени его отца — Никодим — о его семье и вообще о нем было неведомо. Он презирал гимназические учебники, отметки, пересдачи, но учился отлично, благодаря своим немалым способностям. Он никогда не ходил в отпуск и, томясь среди казенных стен, отводил душу в сатирических куплетах.
— Меня к себе сам Дьявол не возьмет! — повторил попаданец с каким то ехидным наслаждением — Браво, Курилов!
И внезапно примерил эту фразу к себе.
Ну да — точно про него! Истинно — ведь Дьявол его не взял да и Богу оказался не нужен — засунули в небесной канцелярии его душу в это тело предка… Стоп — а предка ли? Или все же постороннего? Вроде ведь в семейной хронике не фигурировали даже намеком никакие Суровы… Но это, если подумать, ничего не значит — сколько всего потерялось в войнах и смутах двадцатого века⁇ Да и в конце концов бывает и так что, женщина может быть беременна не от мужа (и даже не знать точно — от кого именно). Или, ребенка вообще могли, к примеру, усыновить или удочерить во младенчестве…
Часы пробили три: каждый удар болезненно отзывался в сердце Сергея.
— Су… Сутанов! — крикнул Быков голосом молодого петуха.
У Сергея екнуло сердце: но услыхав чужую фамилию, он сердито взглянул на означенного Сутанова, довольно побежавшем за билетом… Хотя чего бы сердится -уж тот то не виноват в семейных проблемах попаданца⁈ Отошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.
— Что же, на следующей неделе наш литературный вечер? —спросил его уже одетый в шинель Сутанов со своей обычной насмешливой улыбкой.
А -ну да вспомнил Сергей. И в самом деле — вскоре назначен литературный вечер их самодеятельного гимназического общества «Новый Арзамас». Его предшественник даже написал к нему доклад -сейчас с прочими бумагами уложенный в ранец.
Стройный, красивый, выглядевший старше Сутанов заметно важничал и держался особняком. Отец его, действительный статский советник, приписанный к МИДу -но в штате как будто не состоявший, уехал на год за границу и поместил на это время сына в провинциальный пансион, где Сутанов почувствовал себя как путешественник на постоялом дворе. Он ходил по праздникам к тетке, важной баронессе, и относился к пансионерам и ко всему пансионному бытию несколько свысока.
— Почем я знаю, состоится ли вечер, — ответил попаданец печально. — Вы видите, я в клетке-с! Отпустят ли в следующую субботу⁇
— Ну-с, до свиданья! — усмехнулся Сутанов, небрежно подавая Сергею руку и смотря, по своему обыкновению, не в глаза собеседнику, а куда то в сторону.
— Сто, Сугов, скусненько? — прокартавил Быков, подходя на своих тощих как у цапли ногах.
Попаданец посмотрел на его белое увядшее какое то лицо обрамленное жиденькими, прилизанными белокурыми волосами и расплывчатыми, мягкими чертами; на золотые очки, под которыми суетливо бегали близорукие бесцветные глаза…
И отчего то вдруг захотел влепить в него маваши-гири. Дурацкое намерение — и неосуществимое к слову — растяжка у этого тела никакая. Надо заняться гимнастикой… Но когда — если все время забирает освоение нынешней орфографии с ятями и ерами — в чем память донора не всегда помогает да эту латынщину. Если бы не курсы итальянского и греческого пройденные в годы его туристического бизнеса — так вообще вылетел бы вон из сего богоугодного заведения.