«Может в юмористы податься? -лениво подумал Сергей. Анекдоты с бородой прозвучат современно — авось на хлеб с икрой заработаю… Чехова положим не выйдет -но кто-то вроде Аверченко отчего бы нет? Или этого… как его…»
Но кроме Аверченко — о котором он знал потому что писал когда-то статью про него -больше никаких юмористов из этого времени он припомнить не мог.
Воцарилось брюзгливо-холодное молчание. Скворцов пил кофе и, заглядывая одним глазом в газету, морщился и высокомерно посматривал на попаданца. И невдомек ему было что Сергей видел его насквозь — с высоты своих пятидесяти с хвостиком лет. Закоренелый эгоист и мизантроп, он вечно скучал и, раздражаемый беспрестанно своей холодной скукой, злился на все и всех. В его мире такие люди давно нашли отдушину в Интернете и сетевых «срачах»…Здешний народ ругался на собраниях в гостиных ну и в газетах — где цензура позволяла. Что касается матери гимназиста Сурова, то Сергею казалось, что ей в сущности ни до чего нет дела, кроме собственного здоровья, да еще особы Скворцова; она озабочена только тем, чтобы принять вовремя новое лекарство, вернее -что-то из нынешних шарлатанских снадобий. А еще — не видеть и не слышать мужа, уберечься от скандалов и ежедневно держать подле себя этого желчного брюзгу невесть чем привлекшего ее. Все, составляющее репертуар ее занятий: книги, газеты, разговоры, концерты, дети, заседания всяких дамских комитетов, —служит ей только для того, чтобы как-нибудь заполнить антракты между ванной и визитом доктора, утренним` туалетом и и приходом Скворцова… Он представил как они украдкой занимаются сексом и поморщился… А тетка?.. Она как будто поставила себе задачей подавать всем и каждому оживленные реплики по ходу дела, точно актриса в комедии варьете.
«Что в самом деле за водевиль у нас дома!» — думал про себя Сергей, видя, как тетка с самым дружеским видом поддакивает Скворцову.
Ну и ладно — тем более он по опыту понимает, что когда жизнь напоминает погорелый театр, то она и есть погорелый театр! И пытаться в таком случае воевать с ближними — это все равно, что в театре начать выяснять отношения с персонажами пьесы.
Он неспешно допил какао и встал, чтобы уйти.
— Покажи-ка свои отметки, — вдруг приказала госпожа Сурова.
Он послушно принес дневник.
— Опять по латыни двойка! — с усталым возмущением произнесла она. Ты, значит, не хочешь учиться?
Сергей, отвернувшись, молчал.
— Ох, эта латынь! Беда с ней! — произнесла Калерия Викентьевна, искренне сочувствуя племяннику.
— Ты собрался сидеть второй год в классе? — продолжала Лидия `Северьяновна. — Ведь тебя выгонят из гимназии, понимаешь ты это? Ты прежде учился хорошо. У тебя способности есть; ты, значит, не хочешь учиться? Отвечай: что с тобой сделалось?
«Что сделалось? — возразил мысленно Сергей. — Зачем вам знать об этом?» Скажи — и точно не миновать желтого дома… Где санитар из отставных солдат -какой-нибудь Прохор, Никифор или Гурий будет его бить: просто потому что психа можно бить безнаказанно — в лучшем случае бить…
Он хотел высказать матери какую-то дежурную фразу, но так и не подобрал слов; взглянув в ее холодные глаза, вздохнул и опустил голову.
— Господи, какое с ним мученье! — она всплеснула руками.
— Что ты стоишь столбом? — строго заметил Скворцов. — Отвечай, когда мать спрашивает… Весь в папеньку!.. По какому это случаю ты стал бить баклуши? Или хочешь остаться Митрофанушкой?
— А зачем вы меня отдали в пансион? — сказал Сергей, смотря на Скворцова с нескрываемой неприязнью.
— Затем, что ты — скверный, испорченный мальчишка! —обозлился Скворцов. — Ты должен раз навсегда запомнить, что если ты вылетишь из гимназии то жить будешь как хочешь и где хочешь! Кормить дармоедов не будем: довольно с нас одного. Если ты хочешь пойти по стопам папеньки, так пеняй на себя. Слышишь⁈
— Слышу! -рявкнул вдруг непонятно озлившийся попаданец.
— Без этого тона! Не забывайся.
Сергей ожесточенно сунул дневник в ранец и пошел к дверям.
— Постой, — опять остановила его мать.
Сергей обернулся к ней, почувствовав в ее голосе ноту сострадания; в ее усталых глазах проскользнуло что-то участливое.
— Ты здоров, Сергей?
Сергей, не зная, что ответить, угрюмо молчал. Правду сказать — в палату скорбных умом попасть…
— Я знаю его болезни, — возразил желчно Скворцов, бросив многозначительный взгляд на Лидию Северьяновну, — лень, упрямство, разгильдяйство. Типичные болезни современных молодых людей!
— Отвечай! — сказала нетерпеливо Лидия Северьяновна и, видя, что Сергей упорно молчит, прибавила с раздражением: — Ступай, если так, ленивец! Ты, кажется, поклялся выводить нас из терпения?. Убирайся!
Сергей поднялся к сестре наверх. Елена встретила его недовольной гримасой.
— Ну чего тебе?
«Тебя!» — раздражено-похотливо сказал кто-то внутри
— Лена, неужели ты не чувствуешь, как у нас в доме плохо? — вместо этого произнес он, и опустился на диван, который при этом жалобно скрипнул.
— Что такое? — спросила Елена с презрительным нетерпением
— Я удивляюсь на тебя: ты можешь спокойно писать свою математику, когда у нас творится черт знает что!
— Оставь меня, пожалуйста, в покое: мне некогда, — нахмурилась она.
«Да —эту фифу с кондачка не возьмешь! Тут подход нужон…»
— Послушай, Елена, — сказал Сергей, вставая. Он прошелся по комнате взад вперед. — Зачем ты смотришь на меня как на мальчишку? Мне немало лет… восемнадцать, я много читал, много думал; я все хорошо понимаю и… и, право, чувствую что в семье -нашей семье — очень скверно.
— Ты вечно во все суешься, вместо того чтобы заниматься своим делом, — заметила холодно Елена. Изленился, вот и все. Очень просто.
— У тебя все очень просто!.. -голос его внезапно сорвался… Вот окрутит Скворцов маменьку и тебе не приданое, а круглый ноль будет! Пойдешь в учительницы за четвертной! И вместо котлет и бланманже -суп на воде!
— Ты болтаешь невесть что! -озлилась сестра. И кроме того… перестань, пожалуйста изображать влюбленного страдальца. Это отвратительно — Белякова пожаловалась что ты смотрел на нее вчера как на… -она запнулась в возмущении — на публичную женщину!
— Да что вы все взъелись на меня⁈ — спросил Сергей и голос его самому ему показался неестественным.
(Однако — дамочка оказалась более чуткой, чем представлялось ему… Вообще нужно быть осторожнее с женщинами — те могут почуять больше чем ему бы хотелось!)
Елена брезгливо повела плечами.
— Никто на тебя не взъелся, а ты сам лезешь ко всем с глупостями…
— Я уверен, что твоя прическа беспокоит тебя гораздо больше, чем твой брат и мать со всей своей жизнью, — продолжал Сергей, чувствуя, что внутри у него закипает. Вроде чужие по сути люди, но вот нервирует как в это время говорят. Или остатки личности Сурова в деле?
— Ты опять, кажется, начинаешь?
По губам Елены проскользнула едва заметная насмешливая улыбка.
— Да, да! — с ожесточением повторил Сергей. — Мать наша оказалась в руках холодного расчетливого развратника — но тебе все равно…
— Не говори вздора… — высокомерно изрекла Елена. Ты сам держишь себя неприлично. Ты вообще очень много о себе думаешь.
— Чем я виноват? Мне не надо думать и попробовать переучиться на дурака? -слова будто ниоткуда выпрыгивали на язык.
— Ты всегда умничаешь и все хочешь показать что-то из себя… -поморщилась сестричка.
— Так это я виноват и в том, что отца выгнали, а в дом привели… похабного павиана⁈ — словно сам собой лился поток злых фраз. Как будто и в самом деле память сгинувшего хозяина тела взяла верх над умом пришельца из будущего.
— Это не наше дело… — ответила Елена. И вовсе его не выгоняли. Ты не должен говорить об этом. Сейчас в конце концов не старые времена и мы не дикие купцы -раскольники что порют жен вожжами приревновав к любому бревну! И не деревенские мужланы!