И сам расхохотался. Улыбнулся и Сергей.
— А вот еще… В гимназии заболел учитель физики. Что делать? Директор и попросили законоучителя провести урок. Батюшка, конечно, согласился, ну куды деваться? Даже в партикулярное переоделся.
Заходит в класс:
— Здравствуйте, отроки, — говорит, — сегодня я буду у вас вести урок физики. И тут понял что из физики то и не знает почти ничего! Но придумал.
— Ответствуйте мне, что самое тяжёлое на свете?
Все молчат, только один с первой парты руку тянет.
— Отвечай, отрок.
— Х…й, батюшка…
— Обоснуй, -даже растерялся благочинный.
— Да нет же -у вас штаны расстегнулись и х…й видно.
Тот посмотрел себе ниже пояса…
— Кхм… Богохульно, но верно!
И Павел Петрович снова густо рассмеялся.
Попаданца слегка покоробило.
— Папа, — сказал он, сообразуясь с нравами времени — ведь вы — религиозный человек… как будто. И сами упрекали в прошлом меня за то, что я лениво хожу в церковь; вы креститесь, молитесь, а сами рассказываете такие вещи… Отчего это так? Простительно ли это?
— Един Бог без греха, — ответил, вздыхая, Павел Петрович. — Отвечу я на Страшном Ссуде за праздные слова. Слаб я, ох как слаб! Я немощен, подл и ничтожен! А ты веди свою линию: строго, честно, преподобно. Я тебе не пример. Верь в своего помощника и покровителя, хвали его во трубех и органах, — а на прочее наплюй. А дела церковные… Я ведь ты знаешь рукополагаться не стал… Но не потому что в университет стремился… Просто — попу надо жениться чтоб приход получить ну или в монахи постричься. А невеста моя — дочь благочинного нашего -померла от горячки…
Вот — оттого в оконцовке я на твоей матушке женился…
Между делом болтая они пришли на вокзал.
Самарский вокзал Сергея изумил. Почему то в памяти доставшейся от Сурова он не сохранился почти, а теперь он узрел его воочию — и подумал что такой бы и столицу украсил.
Воткнутый неподалеку от центра города, он оказался между Всехсвятским городским кладбищем, и кладбищем староверческим — тут этого народа было много. Перед взором попаданца представало богатое строение в классическом стиле с двумя залами первого и второго класса, порталом с тремя арочными входами и двумя боковыми четырехэтажными выступающими корпусами и полукруглым фронтоном по центру с гербом, увенчанным массивной царской короной.
Напротив вокзала -небольшая аккуратная часовня.
Павел Петрович перекрестился небрежно…
— В честь иконы Божией Матери «Владимирская» — в память об избавлении жителей от неурожаев… Тогда как раз голодные годы были — тебе три годика было а я помню как померших детишек целыми санями в навал зимой на кладбище везли… Построили вот — нет чтоб святым отцам тогда на те деньги хлебушка беднякам прикупить! — проворчал, вздохнув Павел Петрович и они вошли в одну из дверей.
Стены и потолок украшала пышная лепнина а в просторных залах с блестящими хрустальными люстрами на потолке («Ну, просто дворец!») толклись местные и приезжие -кто то встречал кто то провожал кто то ругался с носильщиками. Вокзальный ресторан — вновь воспоминание — был популярным местом встреч у самарской публики. Изысканная кухня — оркестр для светских раутов и саксонский фарфор…
Но они направились не в ресторан а в буфет. Ну да -на вокзальные буфеты и ресторации запреты министерства просвещения не распространяются — гимназистам ведь в дороге тоже есть-пить надо!*
Правда буфет оказался подстать бару -и не последнего разбора — в его времени. Солидные дубовые диваны и такие же основательные стулья с вырезанными на спинках вензелями, громадный самовар со множеством медалей за стойкой -за которой торчал важный буфетчик ну и швейцар в ливрее и с бородой у дверей. Народу было немного — тихо звенела посуда и висел в воздухе табачный дым — сто с большим хвостиком лет до борьбы с курением.
— Чего изволите-с господа? -осведомился официант — парень с лицом юного развратника, в белой куртке и черной шапочке.
И нахально как показалось подмигнул отцу, странно переводя глаза то на попаданца то на Павла Петровича.
«Гей, что ли? За своих -тьфу! -принял?» — про себя зло фыркнул житель двадцать первого века.
— Рюмку водки -любезный… -презрительно сообщил Павел Петрович.
— А…- жест в сторону Сергея.
— Ему —лимонаду!
Выпив pap a осведомился.
— А отобедать у вас можно?
— Никак нет, только закуски. Севрюга, балык, селедка залом, горячее… жюльены, блины, икорка паюсная…
— Тогда две порции севрюжины с хренком и… пару пива.
— Сей момент, все исполним.
Сели за стол, и оба закурили. Сергей обнаружил что машинально курил, пряча папиросу в рукав…
— Инспектор идет! — добродушно шуганул его Павел Петрович.
Он пришел в самое благодушное настроение, вспоминал семинарскую жизнь, снова сыпал анекдотами.
…На экзаменах поп хочет семинариста завалить да и спрашивает — а может ли быть душа при жизни отделена от тела? А вопрос сей в догматическом богословии пресложный -одни говорят так другие этак
А семинарист и отвечает -да мол может
— Не верю, отрок, ты меня не убедил!
Семинарист и говорит:
— К вашей я келье отче как-то я подошел — хотел спросить насчет переэкзаменовки…
И вдруг слышу ваш голос:
«Давай —одевайся душенька моя — да и ступай отселева!»
Тут преподобный запнулся, а потом и говорит…
Глаза его искрились лукавым юмором, лицо украшали время от времени ехидные гримасы. Сергей тоже невольно развеселился.
— Не люблю я разных крючков и закорючек и всех этих ехидных улыбочек! — воскликнул Павел Петрович. — Ты взгляни на свою бонтонную маман, на свою принцессу Аленушку, на этого иезуита Скворцова: как они смеются? От их улыбочек молоко скисает! По-моему, коли смеяться, так во весь рот… Давай, давай сюда севрюжку!
Лакей поставил перед ними блюдо; лицо Павла Петровича приняло плотоядное выражение.
— Чревоугодник я: погубила меня маммона! — сказал он со вздохом. — А севрюжка не дурна. Ешь, Сережа!
Он хранил молчание до тех пор, пока не очистил тарелки.
За пивом опять разговорился.
— Дивлюсь, как она не зачахнет от тоски с своим инквизитором, — говорил Павел Петрович,
Сергей не сразу понял что тот разумеет Скворцова.
— Разве это жизнь? Да я, когда валяюсь под забором, и то живу лучше их, — ей-ей! Тянут и тянут какую-то мерзкую канитель. Ты думаешь, они любят друг друга? Никого они не любят и неспособны любить. Разве это живые люди? Это манекены, которые разоденутся и выставят себя напоказ. Мать жалуется, что она через меня здоровье потеряла. Вздор! Может быть, я и нелепый человек, да я хочу жить по-своему, а не для показу. Она больна оттого, что не захотела жить попросту, как надо жить всякому живому человеку, имеющему плоть и кровь.
Она не захотела больше детей и пила отвары для запирания чрева…
Она даже выписала книжку из Петербурга — «Как избежать беременности» -этого немецкого профессора Румпферта, -он брезгливо поморщился. Ее изуродовало дурацкое воспитание, а этот идиот Скворцов сугубо заморозил в ней все живое. Вот и пошли все пакости: малокровие, истерики, нервы. Гнусно!
Он допил залпом кружку, стукнул ею о стол и и изрек:
— Может быть, ты сам когда-нибудь испытаешь, Сергей, что значит иметь рядом с собой хрустального человека.
— То есть?
— Разве ты не заметил, что твоя мать — вся из хрусталя?
Сергей с недоумением смотрел на отца, и в нем шевельнулся страх: уж не помешался ли отец на почве пьянства и тоски?
— Чего ты так вытаращился? Видишь ли, я скажу про себя откровенно: я — человек безалаберный и даже кой в чем нечистоплотный, но я все-таки живой человек, а твоя мать — неживая -хрустальный человек. Ты понимаешь, что значит жить со таким человеком? Это значит: поминутно оглядываться, бояться пошевелиться, словечка в простоте не сказать, лишней рюмочки не выпить, лишнего шага не сделать, не пошутить, не острить, чтобы как-нибудь не задеть ее стеклянного самолюбия, ее женского достоинства и всей этой женской чепухи и не разбить хрусталь. А главное: что скажут о нас такие же хрустальные люди? Нет, я всегда предпочту любого завалящего человечка, если он живой, самой лучшей хрустальной посуде. Вот тетка твоя —шалая, а все-таки она — живой человек, только егозлива маленько…