— Так какие у нас учителя! — хохотнул Осинин. Поневоле в акцентах разбираться научишься! Что вот делает наш латинист с русским языком — умора!. — Как это, там? Косниуться… пагубатый… логобище…
— «Кипя́тка» вместо «кипяток», — прогудел Тузиков.
— «Сумёрки», «уве-домить», — подхватил Туранов. — «Будую́чи»…
— Ну, это вы шутите! — воскликнула появившаяся в дверях старушка-хозяйка.
— Нет, правда, правда! — подтвердили все хором.
— Да мы каждый день слышим такие курьезы, — заметил Спасский.
— «…Поля, торчащие кустами…». — опять прогудел Тузиков.
— «На краю порога, у самого входа в храм, ярится пир!», — высокопарно декламируя, прочел Любин в своей записной книжке.
— А Кнопс? Тоже молодчина! Помнишь как в седьмом классе потешались⁇
— Попадается нам слово, — начал Любин, обращаясь к старушке, сидевшей в тревоге и смущении, — это der Ritterschlag — значит: «посвящение в рыцари». Немец делает такой перевод: «Получив рыцарский удар, рыцарь был настоящим рыцарем; он ложился в кровать и думал, что он предуготовил себе место в раю»… Слово das Ursprung он объяснил так: «Это означает то, что с незапамятных времен выскакивает откуда-нибудь»…*
А вот еще лучше…
— Нехорошо смеяться над своими наставниками! — перебила старушка, нахмурившись.
— Да мы смеемся не над наставниками, а над их устарелыми приемами — возразил увлекшись Сергей. — Над Юрасовым мы никогда не смеялись и никаких подлянок ему не делали…
— Не делали чего? -не поняла старая дама.
— Каверз! Каверз ему не делали. («Вот так и проколешься -раз-два — и чего доброго -привет — желтый дом!»)
— Кто это — Юрасов? -заинтересовалась почтенная старушка.
— Он преподает историю в четвертом, пятом и шестом; в седьмом он был у нас классным наставником. Вот спросите всех, как мы его любим. Никому из нас и в голову не приходило обманывать его… разве уж какому-нибудь самому отпетому… -пояснил Тузиков. Правда, Миша?
— Да, это правда, — подтвердил Туранов. — Бывало, кто-нибудь безобразничает на его уроке, и мы видим, что Юрасову стыдно за него. Тогда мы сейчас же сами вступаемся, потому что нам самим становится совестно.
— У Юрасова мы всегда усердно занимались историей, — продолжал попаданец вспоминая. — Он умел как-то оживить всех.
* Тогенбург — герой известной в XIX веке поэмы Ф. Шиллера в переводе Жуковского — образец безупречного рыцаря. (Тоггенбурги — дворянская семья из восточной Швейцарии, принадлежавшая к высшей знати Священной Римской империи).
*Стихотворение Дмитрия Минаева «Отцы или дети? Параллель» (1862 год).
*das Ursprung — происхождение, исток(нем)
Глава 21
«Ничего у тебя не получится!..»
— Юрасов! — принялись вспоминать гости. Вот это -ум и душа!
— Иногда придет в класс усталый, нездоровый, — он ведь вообще не шибко крепок… Но вот начнет говорить — произнес Любин. — а через четверть часа, смотришь, увлекся, — рассказ так и льется, и мы чувствуем, что у нас прямо крылья вырастают… И все понятно -чего и в учебника не разжевано! Точно живой водой покропит!
— Да, Юрасов… Что говорить! Мудрый наставник! — раздались голоса гимназистов, в выражениях лиц которых вдруг засветилось хорошее, теплое чувство.
— А вот когда мы в седьмом классе попали к «Плевако», —сказал Туранов, — нам сделалось так скучно, что мы все бросили заниматься историей.
— К Плевако? — удивилась старушка. — Это кто же? Он не родня тому московскому присяжному поверенному что защищал в семьдесят первом этого мошенника — полковника Кострубо-Корицкого?* Мой троюродный дядя князь Урусов оппонировал ему на процессе!
— Нет —это прозвище! Он наш нынешний историк, — пояснил Осинин, — прозван так потому, что вечно плюется.
Гимназисты засмеялись, а старушка испуганно заморгала.
— Вы, господа, всякого осмеете, — сказала она, качая головой не то от смущения, не то от досады. — Я ведь знаю: как попадется учитель подобрее, так вы начнете Бог знает что позволять себе с ним.
— Это правда, — отозвался попаданец обращаясь к памяти Сурова. — Мы так не привыкли к мягкому, деликатному обращению, что сейчас же норовим засмеять доброго, покладистого учителя. Еще маленькие побаиваются, старшие немножко стыдятся, а средние — начиная со второго, третьего класса и кончая пятым — настоящая чума для добрых учителей.
— Что касается меня, то я терпеть не могу преснятины, —заметил Любин употребив любимое словечко. — Нет ничего несноснее этой патоки с имбирем… Вон хоть тот же Юрасов — добряк, а гадости никому не простит! Ученики чувствуют в нем силу и уважают его не в пример прочим.
— Ах, господа, это ужас, как вы все критикуете! — воскликнула с неудовольствием старушка. — Пока вы в гимназии, вам следует, как добрым воспитанникам, старательно исполнять свои обязанности, подчиняясь тем опытным людям, которым вверено ваше воспитание.
— Но когда учитель словесности требует, чтобы мы отличали хороший слог от скверного, а когда сами учителя коверкают язык, мы не должны замечать этого⁈ — вдруг осведомился Тузиков —слегка шокировав почтенную старушка.
— Верно! — заявил Спасский. Преподаватели бранят нас, когда мы тупеем от зубрежки, требуют от нас серьезного отношения к делу, а если мы…
В передней послышался шум — пришли Кузнецов и Рихтер и речь гимназиста сама собой оборвалась.
Кузнецов, выпустил сразу целый залп извинений, объяснений и сожалений.
— Наш злокачественный хорват заставил нас с Рихтером писать у него на квартире сочинение — говорил он, брызгаясь слюнями. — Я ему говорю, что у меня двоюродная бабка мало не при смерти —вру, конечно, — а он заладил одно:
«Воть, вот, сам не умеет, а говорит, а сам не слюшаеть… Я ему говору, а он не слушает…» -спародировал он речь латиниста под смешки собравшихся. Старая дама, осуждающе покачав головой удалилась…
Рихтер, похлопал Тузикова по плечу, сыграл польку на пианино, стоявшем в гостиной, и выгрузил из карманов конфеты, купленные им по дороге.
— Вот — купил у лоточника запоздалого… За полцены отдал! А Суров уж прочитал свое? Жаль… Вы мне дайте, что написали: я дома прочту, — проговорил он, рассматривая афишу.
— Господа, можно мне прочитать кое-что сверх программы? — спросил между тем Кузнецов.
— Что именно? — полюбопытствовал Сергей.
— Я хочу прочесть сборник анекдотов — рассыпанный цензурой, — объявил Кузнецов.
— Анекдотов? — усомнился Сергей — В каком роде?
— Да как вам сказать?… В вольном.
— То есть в фривольном?
— Нет, этого не надо-с… — бросил Тузиков.
— А я бы не возражал… — вдруг изрек попаданец.
— Суров правду говорит! — согласился Рихтер.
В итоге решили продолжать вечер по измененной программе.
— Князь Потёмкин, -начал читать Кузнецов — во время очаковского похода влюблён был в баронессу Н. Добившись свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дёрнул за звонок, и пушки кругом лагеря загремели. Муж баронессы, человек остроумный хоть и безнравственный, узнав о причине пальбы, только и сказал, пожимая плечами:
«Экое кирикуку!»
— У некоего графа был арап, молодой и статный мужчина… -вещал Кузнецов. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению, но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас! У нас графинюшка родила чертёнка, а вы тут лезете за подаянием!»
…Некий чиновник страдал от немилости — представят его новым чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр Павлович вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен государю. Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к этому чиновнику.