А икону он продал через своих московских знакомых-антикваров —за весьма хорошие деньги. И это выручило их с Розой —хотя брак не спасло… У них появился свой домик и она купила второй магазин — а потом… Потом он вернулся из очередной журналистской командировки -и все вышло как в анекдоте… Лариса еще плакала и просила папу с мамой помириться.
И вот доставая икону он видел на антресолях у бабушки Фаины какие-то бумаги -вроде и дореволюционные — может быть тайна его происхождения была и в них… Но он тогда не расспросил еще не отошедшую от похорон бабушку. А потом… Потом Борька-физрук — муж кузины Лильки после бабушкиного ухода в мир иной благополучно все выбросил в тот же день — просто вынес на помойку семейные документы и письма.
В принципе, бабушек у него было целых четыре. Кроме бабы Фаи —еще мамина мама — бабушка Ира. Бабушка Соня — бабушкина тетя, ее сестра — бабушка Маня -жившая в Ленинграде.
Кстати, на вопрос: кем он хочет быть? — каждой бабушке Сергей отвечал по-разному.
— Я буду писателем! — говорил он бабушке Ире и не врал: эссе и рассказы им написанные еще можно найти в Сети того будущего мира. (Романы увы -так и не дописал…)
Бабушке Соне важно сообщал:
— Я буду партийным, как двоюродный дедушка! Тоже не врал, между прочим. Правда муж бабы Сони был парторг на большом домостроительном комбинате, а он — мелкий активист второразрядной партии.
А бабушке Мане, не пустившей его на дискотеку в шестом классе, мстительно заявил, что будет милиционером. (Милиционеров баба Маня как бывший товаровед любила чуть больше, чем мыши кошек как мама говорила.) О прочей родне он только слышал со слов живого старшего поколения. Прадедушка по маме на передовой был сапером, прабабушка в эвакуации в Котласе голодала и работала по двенадцать часов в день. Жизнь прабабушки — Катерины складывалась вообще не очень хорошо. Война —гражданская, переезды за первым мужем -комполка из прапорщиков -тот развелся с ней в тридцатых и умер простыв на маневрах. Второй брак… Только жизнь чуть наладилась — война, эвакуация, голод… Возвращение из эвакуации… Счастья было немного — такие небольшие счастья. Квартира на главой улице города Горького —который иногда называна Нижним, дочь устроилась на радио, зять тоже… И, наконец, самое главное счастье в ее жизни — рождение правнука. Он совсем ее не помнит- ему был годик когда она умерла
Еще вспоминалось — мальчишкой разговаривал с другой бабкой — двоюродной -старшая сестра бабушки Сони —ей тогда было уже девяносто лет. К сожалению не так много запомнил из её рассказов. Мальчишка — ветер в голове -сейчас бы сильно пригодилось!
Осталось в памяти как испугалась она, первый раз увидев паровоз… И еще — как в избе местного кулака она увидела свою ровесницу.
— Она, Серёженька, ела белый хлеб и запивала молоком! Мне тогда брат сказал видишь какие богатые люди! Белый хлеб едят! Вот какая у нас то жисть была… И даже спела народную песню к случаю.
Кулаки-мудаки хлебушек не сеют
На народной на крови как клопы жиреют… *
Слово «мудак» уже тоже было значит — хотя в памяти Сурова оно не сохранилось.
…Бабушка Ира была маленькой, седой и казалась ему очень-очень старой хотя была моложе бабы Фаи.
— Мне шестьдесят два! — как-то сообщила она ему -семилетнему. Если бы он знал выражение — столько не живут! — то, конечно, тут же выпалил бы. Но Сергей его не знал, а жалость к любимой бабушке настолько переполнила первоклассника что он зарыдал:
— Бабуля, не умирай!
И никакие обещания еще пожить долго не могли его успокоить. Если бабушка Фая была простой русской крестьянкой -хоть из деревни уехала в детстве, то бабушка Ира любила театр, скрипичную музыку и стихи Игоря Северянина и Блока. Вскоре он их тоже знал. И даже спросил — как это королева «отдавалась пажу»? Ведь пажи маленькие, а королевы взрослые и если ему отдать королеву — он ее уронит… Ответом был тихий добрый смех.
Бабушка Ира училась в гимназии хоть и родилась после революции. Потому что жила в Риге. Она знала пять языков, свободно читала на французском и немецком и переводила… Учила детей языкам и музыке и даже была неоднократным лауреатом разных конкурсов — и вела хоровую студию в Принском ДК.
— Я не люблю Сталина! -как-то сказала она в середине перестройки. Во первых -он и в самом деле оккупировал Латвию. А во вторых — после войны не приказал перестрелять всех немецких прислужников, а их потомство с коровами -женами не загнал в Оймякон!
…Умерла она в середине лета 1991 — ее хватил сердечный приступ когда она узнала что в когда-то родной Риге пьяная латышская свинья из возродившийся айзсаргов* разбила в автобусе голову бутылкой ее концертмейстеру — старенькому пианисту Гицелю как раз собиравшемуся уехать в Тель-Авив к семье и в последний раз решившему навестить родной город…
Незадолго до того умерла двоюродная прабабушка -не дожив полтора года до столетия. Тихо угасла уже в незалежной Виннице бабушка Соня. Умерла и бабушка Маня — Мария Александровна Ленская -как он узнал уже заказывая плиту на могилу…
Умерла от рака мама — успев подержать на руках внучку.
Отец погиб попав под машину спустя два года после кончины жены — как на последний парад выходя на работу на электростанцию угасающего Принска, оставаясь на сверхурочные среди разбегающегося спивающегося коллектива и однажды, усталый донельзя, перешел дорогу на красный свет…
А меньше чем два месяца назад выходило что умер и он — Сергей Игоревич Самохин. От всей семьи осталась только Лариса — потому что Лилька с мужем оказались убежденными «чайдфри»
Печальная история. Предки его сейчас разбросаны по городам и весям и не найти их; те фамилии что он помнил — простецкие — таких несчетно…
Да и что он им может сказать? «Я — почитай что последний из вас?»
Интересно — снова подумал он о будущем. Наташа жалеет о нем? Или хотя бы что не вышла замуж и не осталась вдовой с квартиркой? Хотя наверное вообще не знает о его судьбе — с глаз долой — из сердца вон не зря сказано…
…Пришли гостьи: дамы — приятельницы maman.
И не просто чай пить пришли — а заниматься как тут говорят «общественной службой». Лидия Севрьяновна состояла кроме всего прочего не где-нибудь, а в губернском тюремном комитете, опекая постоялиц женского отделения местного острога… Еще она с приятельницами заседала в городском «Обществе помощи девицам-сиротам», — у них была школа где учили готовке и рукоделиям. Еще девицам помогали найти приличных женихов, а также «оберегали от соблазнов». Впрочем, как еще до расставания ругался папенька — все равно половина ее воспитанниц в итоге идут заниматься «отхожим промыслом».
— Лидочка — что я слышала! — донеслось до ушей попаданца. О тебе даже знают в Петербурге — твое письмо в Главную Тюремную Инспекцию привлекло внимание самого Галкина-Враского! * Того и гляди ты возьмешь женский корпус нашей тюрьмы в свои руки!
— Мы возьмем, милочка! — ответила хозяйка, -и попаданец поразился мельком -куда исчезли слабость и апатия? Кому-то же надо замазывать трещины в нашем обществе… («Однако! Далеко смотрит!»). А Михаила Николаевича я знаю еще по Саратовской губернии — это великий ум много сделавший! Нам бы такого в нашу Самару…
Дамы щебетали часа два и покинули дом Суровых. Будут какие-то свои дела делать — может устраивать благотворительный базар для девушек -сирот, на который потратят как бы не больше чем соберут или заказывать душеспасительные брошюрки для зэчек.