'12 февраля.
Сегодня я снова смотрел на звезды. Они так далеки, так холодны. И я, такой же маленький и ничтожный, смотрю на них и чувствую лишь пустоту. Зачем мы здесь? Зачем все это? Учеба, работа, стремления… Все это кажется таким бессмысленным, таким тщетным. Мы рождаемся, живем, умираем, и мир продолжает вращаться, не замечая нашей мимолетной жизни. Это знание давит на меня, как тяжелый камень. Я чувствую, как разум мой начинает ускользать, как песок сквозь пальцы.
15 февраля
Разговаривал с С. Он говорил о будущем, о карьере, о долге перед семьей и матерью. Он не понимает. Он не видит этой бездны, которая разверзлась передо мной. Он живет в своем мире, где все имеет смысл, где есть четкие цели и пути их достижения и ко всему можно приложить параграф закона или раздел сенатских разъяснений. А я? Я вижу лишь бесконечный лабиринт, где каждый шаг ведет в никуда. Я пытаюсь найти ответы в книгах, в философии, но все они лишь множат вопросы. Бессмысленность… Это слово стало моим постоянным спутником.
20 февраля
Сегодня я видел, как птица упала с неба. Просто так. Без видимой причины. Она лежала на земле, бездыханная, и никто не обратил на нее внимания. И я подумал: а чем мы отличаемся от этой птицы? Мы тоже падем, тоже исчезаем, и мир продолжает жить своей жизнью. Эта мысль не дает мне покоя. Я чувствую, как мои мысли становятся все более хаотичными, как будто они пытаются вырваться из плена моего разума. Я боюсь себя и…
Страница вырвана.
Что-то много их — вырванных. Что на них было интересно? Эротические фантазии — про ту же Валентину? Брань в адрес гимназического начальства? Жалобы на жизнь потом показавшиеся слишком слезливыми Сурову? А может что-то политическое? Папаня вроде упрекал его за вольные смысли и подозревал в смутьянстве? Что если не без оснований?
1 марта
Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних. Вся жизнь — и здесь, и там, везде — казалась мне какой-то огромной темной ямой, на дне которой кишмя кишат всевозможные хищники и гады… Нишу, а сам думаю: «К чему? Что за нелепое занятие?»
Какое именно происшествие? Снова в голове ничерта
5 марта
Нынешний день ознаменовался прекращением нашего журнала «Муза». Сотрудники «Музы» из седьмого и восьмого классов струсили и заявили, что ввиду предстоящих экзаменов «Муза» должна прикончиться. Ну, и черт с ними! Провались эта «Муза» в тартарары! Покойница впала перед смертью в идиотизм и умерла от.слабоумия… Нет, к черту всю эту ерунду! Мы было начали вести журнал серьезно, а потом он опошлился: Ларионов начал помещать любовную чепуху, Рихтер описывал какие-то нелепые ужасы и кровавые тайны в духе Эжэна Сю; фразеры наши — стали писать критику и разносить в пух и прах Пушкина, Тургенева, Гончарова; появились дурацкие сатиры и дрянная мизантропия: один доказывал, что клоп превосходит человека «как по своей скромности, так и по возвышенному образу мыслей»; другой написал гекзаметром невероятную галиматью под заглавием: «Война ежей и лягушек». Вечная память Музе'! Займусь хорошенько латинским языком, -уже три двойки, серьезным чтением и, скрепя сердце, древними премудростями.,
С нынешнего дня буду носить -дневник при себе — Барбович во время обеда обшарил у нас все столы и конфисковал у Туранова тургеневскую «Новь» -хотя она совсем не запрещена и издавалась легально. А потом унесу домой. Звонят… Нынче я в первый раз жалею, что так скоро кончился день: сейчас мне бы хотелось не спать, а работать и приводить свою мысль в исполнение.
Поскорее бы приходило «завтра»!
9 марта.
…Вчера не успел ничего записать в «Дневник»: уж очень малыши одолели! Так и льнут ко мне: одному объясни задачу, другому поправь перевод, за третьего похлопочи у воспитателя. — Они как-то оживили меня… Сколько в них еще сохранилось хорошего, детского чувства! Эти два дня я совсем не испытывал обычной своей гимназической тоски, а домашняя отлетела куда-то далеко-далеко… Вместе с этим я получил способность заниматься и налег на древние языки; наш добрый хорват был в восторге и поставил мне четыре с плюсом, — право, он очень милый, — а Волынский по обыкновению три с вожжами, хотя я отвечал ему хорошо. Ну, да это наплевать! Давно я не чувствовал себя таким спокойным, добрым, почти счастливым, как вчера и нынче: приятно сознавать, что ты кому-нибудь нужен. Только надо взять себя в руки и не под-даваться тоске; ведь она подкрадывается незаметно и, чуть только распустишь себя, сейчас же заползет в душу. Главное — надо работать, работать, а не слоняться без дела, мечтая черт знает о чем. Сегодня Юрасов заметил, что я «смотрю молодцом» и что он «душевно рад за меня»… Какой он славный, добрый! Эх, если бы побольше таких!
11 марта
Сегодня, когда я занимался с Томиным меня осенила благая мысль: принять малышей под свое крыло. Эта мысль мне так понравилась, что я весь вечер думал о ней. Среди мелюзги есть такие несчастные, что на них просто больно смотреть. Отдают в пансион веселого, ласкового мальчика; он так откровенен, так хочет передружиться со всеми, так любит рассказывать о своих родных, — какой у него папа и какая мама; в приемной кидается матери на шею и плачет от радости, а потом раздает товарищам направо и налево гостинцы, полученные от матери. Но прошел год, и он загрубел, зачерствел, сделался угрюмым, болезненным; смотрит букой, хвастается своей деревянностью, лжет на каждом шагу и вечно озирается, не идет ли директор, не подкрадывается ли Барбович?.. Придет в приемную мать, он ежится, краснеет, говорит тонким голосом… Уж он не раздаст своих гостинцев направо и налево, а угостит только тех, у кого есть свои -поделиться Или можно списать перевод или кого надо задобрить, чтобы не дрался. Он ходит сгорбившись, часто сжимает кулачки в бессильной злобе, смотрит исподлобья, во сне видит единицы, пробковые штиблеты Барбовича багровое лицо директора и тому подобные ужасы. Случается, что иной карапузик оживится, разговорится откровенно, раскраснеется, глаза как-то уморительно блестят. Вдруг раздастся голос Барбовича или ` покажется в коридоре инспектор, и карапузик съежится, лицо сделается испуганным и глупым, глаза уйдут куда-то глубоко и оттуда недоверчиво выглядывают, как мыши при виде кота… Вот —это цель в жизни! У меня есть цель!
12 марта
Я теперь решил идти на филологический факультет. Буду классным наставником, вроде Юрасова Кстати: сегодня он заговорил со мной совсем как с равным, а я опять по-вчерашнему набормотал ему сам не знаю чего: я растерялся оттого, что он смотрел на меня таким странным взглядом, будто он любит меня как родного… Что может быть нелепее этого? Господи, до чего мы одичали! Да, я буду учителем — это решено. Ну точно не адвокатом как Скворец… А пока постараюсь сблизиться с маленькими и всячески помогать им. Почему мне раньше не пришло это в голову? Должно быть, потому, что я уж очень зачерствел… С тех пор как меня отдали в пансион, я ожесточился: мне стало скверно, тоскливо, холодно и ни до кого не было дела. А вот теперь мне жалко Томина, жалко Бабушкина и вообще всю эту мелюзгу… Я чувствую, что устал вечно тосковать, вечно раздражаться. Мне так хочется хороших, нежных чувств, дружеских разговоров! Когда нынче Томин стал благодарить меня, мне казалось, что он — родной мне, и у меня как-то растопилось сердце: я, ей-Богу, чуть не прослезился… Вот было бы уморительно!..
(Однако — нервы то ни к черту — были у тела. Настроение скакало как погода осенью… Хотя может просто учеба задрочила бедолагу?)
14 марта
Я знаю теперь, что могу быть добрым, и мне хочется этого. Хочется иметь такого задушевного друга, которому я мог бы говорить все, — все без утайки; но у меня нет такого человека. Я люблю Курилова, люблю поговорить с ним о разных вопросах, но дружбы между нами нет, и по душе мы с ним никогда не разговаривали. У него есть какая-то своя жизнь, которую он от всех скрывает; я знаю, что он пишет что-то серьезное, но гимназистам показывает только смешные куплеты. Спасский хвастает, что он дружен с Куриловым, но я этому не верю; он только исполняет разные поручения Курилова, носит ему какие-то книги, передает какие-то письма — вот и все… Со мной он все-таки ближе, чем с Сверчковым.