…В городе на Неве он был трижды. Дважды по работе — уже в Санкт-Петербурге — и один раз в детстве -вместе с двоюродной бабушкой.
И вот этой ночью ему отчего то приснился тот, первый раз…
1986 год. Июньский Ленинград. Сергей — пятиклассник-пионер -вполне искренний -ну по крайней мере надеявшийся на светлое будущее, ехал в трамвае вместе с бабушкой Маней, к которой прибыл с мамой. Вроде все хорошо — он живет в замечательной стране и папу повысили -теперь он старший мастер участка… Правда —недавно совсем рванул Чернобыль — но ничего кроме мутных слухов еще не было — пугать начнут через пару лет — да и далеко это…
Поезд Ленинград — Караганда что проездом шел в Принск должен был увезти их завтра -а вот сегодня тетя Маня взяла его навестить свою троюродную тетю — Леокадию Петровну. Ее он видел всего раза два в раннем детстве -да и она была в семье как-то наособицу… В разговорах почти не вспоминали, а родство -воистину «Нашему забору двоюродный плетень». Она была двоюродной сестрой бабы Мани — правда старшей, и сильно старшей.
И вот они в подъезде старого питерского дома — построенного еще до революции -как потом уже понял — в псевдорусском стиле.
В обширной парадной -словно взятой из фильма про революцию или просто «из старой жизни» даже сохранился выложенный метлахской белой плиткой камин.
Бабушка Маня проигнорировала допотопный лифт и они вместе поднялись на второй этаж.
И вот они на площадке старого питерского дома. Бабушка нажала кнопку старого эбонитового звонка — и из-за двери донесся короткий визг.
Через полминуты послышались шаркающие шаги, и из квартиры выглянула вышла высокая кучерявая женщина средних лет, с папироской в зубах. Она вопросительно и недовольно смотрела на них, загораживая дорогу.
— Мы к Леокадии Петровне Овсовой —сообщила баба Маня, тем уверенным тоном, что, наверное, остался в ее арсенале от времен советской торговли.
Мадам решила не обострять.
— Ну заходите, — бросила она, и пустив их в длинный полутемный коридор ленинградской классической коммуналки подошла к двери направо, постучала.
— Петровна — до тебя пришли!
И к ним вышла старушка — ей было сильно за восемьдесят как потому же понял Сергей. Хрупкая, с глазами, в которых отражалась долгая нелегкая жизнь.
— Маняша⁈ -обрадовалась она. А что ж не позвонила?
Старушка обитала в двух смежных комнатах… В памяти как ни странно осталось немного — комнаты, пропахшие старыми книгами и валерьянкой, выгоревшие обои и шторы и картины и фото на стенах.
— Ну как здоровье, как дела?
— Ну какие дела в моем возрасте. Я уже десять лет на пенсии.
Большая комната, полутемная, окнами во двор-колодец, с низким кожаным диваном. Там стоял шкаф с немногими книгами — как различил Сергей — старые учебники по механике и строительству.
На облупленном подоконнике рядом с чахлыми цветами выстроились пузырьки из-под лекарств, какие-то банки. Стеклянная дверь вела в соседнюю комнату, узкую, длинную, с балконом.
— А жизнь как?
— Ах, Машутка! Какая жизнь на девятом десятке… Соседи не дождутся, — она криво усмехнулась. — Чтоб улучшить условия значит… Две комнаты хоть и смежные. Да, так мы о чем?..
А Сергей рассматривал фото на стенах. Какие-то незнакомые люди, полуразрушенная церковь, почтенная пожилая дама чем-то похожая на маму. А вот солидный мужчина — пышные усы, заломленная фуражка, темный китель значительное лицо… Вот рядом с ним молодая еще женщина. Фото юного остроносого молодого человека, с пронзительным взглядом и легкой улыбкой. А рядом — его выцветший акварельный портрет.
— Ты почти не изменилась — Машенька, — сказала между тем Леокадия Петровна. — А Сереженька стал так совсем похож на нашего деда. Разве у дедушки Андрея глаза были синие, а у внучка твоего двоюродного — голубые. И вдруг произнесла:
— Как у моего Мишеньки…
И начала рассказывать.
— Талантливый был мальчик, — шептала она, поймав его взгляд в сторону выцветших фотографий. — Физик. Умный, умнее отца. Уже в на первом курсе он такие вещи придумывал, такие теории строил… Думала, он мир перевернет.'
Ее голос дрожал…
— А потом война… Он же в ополчение пошел. Не мог иначе. Говорил: «Мама, я должен защищать нашу Родину». И ушел. А я… я ждала. Каждый день ждала. А он не вернулся.
Тетя Леокадия прикрыла глаза, и он увидел, как по ее щекам потекла слезинка.
Она показала несколько тетрадей, исчерченных формулами и схемами. Сергей конечно, ничего не понимал, и думал -это лишь память… Теперь он думал — это были осколки гения, уничтоженного войной. Одной из сонмов жертв истории…
А потом вдруг тихо прошептала
— Ты знаешь, Манечка… Мне иногда кажется, что он жив… Может в плену был и… ты же знаешь — некоторые не вернулись… боялись. Может память потерял…
Он не помнил, как они уходили, а Леокадия Петровна стояла в дверях, провожая их взглядом, полным невысказанной боли. В тот день Сергей впервые столкнулся с трагедией, с необратимостью потерь. Миша, молодой, полный жизни и гениальных идей, стал лишь тенью, воспоминанием.
— А знаешь, Серёжечка, — вдруг произнесла баба Маня когда они уже спустились по лестнице — я вот сейчас вспомнила — у Кади и Максима Ивановича в квартире был буфет. Еще царский — во всю стену, с медными таким ручками. А в углу… -она помолчала. Видел пустое место в углу… Там стояло пианино… -тихо продолжила она. Все сожгли в блокаду… И книги… Такая была библиотека! Те книги -это Кадочка потом собирала — учебники супруга своего… Максим Иванович строил мосты на Волге, на Амуре… Знаменитые мосты, Сталинскую премию ему дали… У людей выпрашивала у букинистов покупала… Такая была библиотека… -повторила она. Эх помню «Библия» с рисунками Дюрера — издание одна тысяча семьсот двадцать девятого года — Лейпциг… Сейчас даже не знаю сколько стоит такая? — должно быть советский коммерсант в ней на миг вышел из полудремы.
…Невский весело встретил их шумом воскресного многолюдья. Стучали каблуки, неслись машины, смеялись девушки… А двоюродная бабушка была воистину не здесь…
— Я помню тот день как раз накануне… За неделю после начала войны. Максим Иванович сидел за пианино. Леокадия… — Господи… -она всхлипнула. Максим то еще шутил что мы смотримся сверстницами! Мы чего-то импровизировали и пели. А потом мы пили «кинзмараули». Не то что сейчас — сейчас вино испортилось… Да — знаешь — баба Маня грустно улыбнулась — вино испортилось, люди испортились… Машины стали лучше, а человек… — грустное молчание. Должно быть в ней сейчас пробудилась юная студентка-педагог — выглянув из-за наросшего за годы и годы.
… Война, эвакуация провинциальный детский дом с голодными ребятишками, замужество и военторг — потом обычный магазин в провинции вдруг куда то отошли…
… Да! -улыбнулась она — вино мы закусывали крабами. В магазинах было полно крабов -ты их наверное и не ел ни разу в жизни. А у нас даже реклама была «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны́крабы!».
Мы с Ирочкой —это племянница Максима Ивановича —она как раз закончила второй курс филфака, принялись обсуждать новые книги — четвертую книгу «Тихого Дона» Шолохова и «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского…
— Была у Ирочки подруга, Лида. Писала стихи такие, что сердце замирало. Про любовь, про мечты, про красоту мира. Так она сказала что нужно всем прочесть, «Маяковского начинается» Асеева и другие произведения. Она весной сорок второго — голод…