«Паровоз прикатил!» — сообщило сознание прежнего хозяина тела.
— Здравствуйте, Анемподист Иванович! — вежливо сообщил попаданец делая попытку встать.
— Лежите Суров —лежите! -глаза директора смотрели высокомерно и хоть и не сердито. — Вы выздоравливаете, как до меня довел господин Ланской?
— Так точно! -машинально вырвалось у Сергея.
Паровоз уставился на него с некоторым недоумением.
— Гм — ну можно не так строго -тут не казарма-с все-таки! Ну — это хорошо! Надеюсь — вы излечились не только от телесного недуга, но и от морального упадка -какой, собственно, привел вас к упадку физическому.
Письмоводитель в чине коллежского регистратора (одна звездочка — петлицы он опознал уже автоматически) недовольно поморщился, но тут же принял прежний равнодушно -нагловатый вид.
— Да —надеюсь! -завершил свою речь шеф альма-матер и с непроницаемой миной удалился.
А Сергей остался…
Но все же — что со всем этим ему теперь делать?
Ответ пришел как будто сам собой.
Жить! Ему тут жить — что еще остается?
Глава 4
Школярские проблемы
Две с небольшим недели спустя.
Сегодня была суббота. По коридору радостно носились обитатели гимназического пансиона, обычно отпускаемые до понедельника домой. Сергей —ныне Суров, пансионер и гимназист восьмого класса, мрачно слонялся от стены до стены, ожидая с нетерпением, когда принесут его отпускной билет и он сможет воочию познакомится с домом и семьей… Отныне и навсегда — его домом и семьей. Да — в который раз повторил он сам себе… Отныне и до смерти он — Сергей Павлович Суров, а не какой-то там «Игоревич» и «Самохин»! Потому как раздвоение личности здесь -как впрочем и в его времени — привлекает внимание публики и медикусов…
…Немалая часть пансиона уже разошлась по домам, а за ним все еще не приходили. Он хмурился, маршируя по изрядно уже опостылевшему коридору, и с отвращением смотрел на казенные стены, на серые куртки пансионеров, казавшихся смахивающими на арестантов, на вицмундиры педагогов, которые представлялись ему в эти минуты тюремщиками (Да собственно в гимназиях здешних вполне себе была должность -надзирателя). И вся гимназия с ее желто-коричневой стандартной краской на стенах, чугунными лестницами и отставными солдатами-сторожами, напоминал пресловутый «казенный дом» -каким пугали гадалки простодушных клиентов даже и в его время. Впрочем —здешних исправительных учреждений он не видел да и желания такого не имел ни в малой степени.
В гулких коридорах слышалось жужжание множества голосов — и звонко-писклявых младших и ломающихся хрипловатых у великовозрастных гимназёров. Серые мундирчики, отдельно и группами, сновали по всем направлениям, мелькали по лестницам, в залах, гардеробной. Веселые возгласы идущих домой смешивались с плачем маленьких, оставляемых без отпуска. Дежурный надзиратель Быков выкрикивал фамилии пансионеров, за которыми пришли родные. Кто-то, всхлипывая, просил у начальства отпустить; кто-то ругался, яростно жестикулируя. Пару раз даже до слуха Сергея донеслись «матные» -как тут говорили — слова.
Сергей неторопливо шел оглядывая бурление школярской жизни.
Вот второклассник Томин, тщедушный, с проплешинами на голове, которыми украсил его не тиф и не лишай -какого набрался, к примеру, от какой-то бродячей кошки, а казенный цирюльник, сидел в уголке коридора с латинской грамматикой в руках и зубрил. Слезы изредка капали из его глаз на страницы роковой для него книги, из-за которой он уже полтора месяца сидит без отпуска; нос его покраснел и как будто распух; дрожащие руки судорожно отрывали уголки страниц.
— Зачем ты рвешь казенную книгу, олух? — брезгливо-презрительно заметил проходящий мимо Барбович, и Томин съежился под его тяжелым и недобрым взглядом, бормоча извинения.
Вот «Епифан Епифанович», крохотный приготовишка, прошел по коридору, бормоча что-то под нос. Он прославился тем что поступив в пансион и представляясь — в ответ на то что законоучитель — отец Алексей —ласково назвал его «Епифанушко» топнул ногой и важно ответил — «Я вам никакой не Епифанушко — я обер-офицерский сын Епифан Епифанович Бугров!».* Это — а еще привычка поминутно оглядывался по сторонам -пугливо и напряженно, сделала бедного карапузика предметом для насмешек гимназистов. Вот и сейчас Петька Чусков, большой, грубый, с тупым, нахальным лицом, похожий на какого-нибудь юного гопника из двадцать первого века, подбежал к малолетнему Епифану и сгреб его сзади за волосы… Чусков оставлен был в очередной раз без отпуска — за сквернословие и пререкание с педелем* Шпонкой — то есть Никифором Климовичем Труновым — бывшим смотрителем приюта для сирот… И вот хочет на ком-нибудь сорвать свою злость. «Епифан Епифанович» испуганно вскрикнул и шарахнулся в сторону, а Чусков, захохотав, убежал -наверное курить.
Сергей смотрел на окружающую. жизнь и вникал.
За последовавшие дни и недели он можно сказать притерся и совсем почти не испытывал ностальгии -гимназия стала привычным фоном, а тоска по дому -миру гаджетов и доставки пиццы отлетела куда-то далеко… Вместе с этим -то ли остаточная память реципиента проснулась то ли еще что-то -но у попаданца получилось даже разбираться с древними языками.
Даже латинист Боджич поставил ему четыре -неожиданно для самого попаданца…
«Грек» Волынский правда три с «вожжами» -то есть с минусом — хотя вроде бы Сергей отвечал ему хорошо -но он всем старается занизить. Ну, да это наплевать! Только надо держать себя в руках и не расслабляться. Он и не расслаблялся.
Даже старый знакомый тела Юрасов заметил.
— Вижу господин Суров вы смотрите молодцом! -изрек он. Рад — душевно рад за вас! Хоть и переменились вы — и заметно!
Но вот сегодня Сергей ощущал нарастающую глухую тоску — усталость есть усталость.
…А — вот в конце длинного коридора показался педель Блошкин, отставной ефрейтор, еще с последнего рекрутского набора старый солдат — низенький, нескладный, красноносый, с нафабренными усами, с мутно-веселыми глазами. На нем была серая двубортная куртка с оловянными пуговицами и красными петлицами. Он излучал добродушие, впрочем вероятно спрыснутое сивухой. Блошкин шел, не торопясь и раскачиваясь, точно на рессорах; в руках у него было несколько только что принесенных отпускных билетов.
Толпа в серых куртках быстро окружила его, чуть не вырывая из рук билеты.
— Мой принесли? Мой есть! А мой, а мой? — раздавались наперебой голоса.
— Нет ли моего? — спросил попаданец, стремительно подходя к старому служаке.
Блошкин, смешно прищурившись, медленно перебрал корявыми пальцами билеты, на которых значились фамилии гимназистов.
— Ваш, знать, не принесли, — сказал он своим добродушно-сиплым голосом.
Ну да… Был Князев, был Суземников, и Стратилатов, но Сурова не было.
— Вот же черт! — выругался попаданец про себя и опять пошел слоняться по коридору. «Сделаю десять концов туда- сюда: авось за это время принесут билет», — решал он и принимался отсчитывать шаги. Он переносился мыслями домой и живо представлял себе всех домашних -по памяти реципиента.
« Отец, может быть, пьян теперь… или нет: он только навеселе, острит и рассказывает анекдоты, говорит и смеется добродушно… Маман вздыхает, жалуется на нервы., а может быть, сидит за роялем и играет своего любимого Шуберта. Поговорю с ней, расскажу ей, как я томился здесь, как рвался домой -как послушный сын… Та прослезится и махнет рукой… Елена — сестра… Думаю с ней тоже надо поговорить и наладить отношения… Здесь народ еще простой такой весь из себя -поговорю с ней по-братски, расскажу ей, как мне тяжело живется, пожалуюсь она наверное поймет и пожалеет меня…»