Еще малышка Катя —но младшие и есть младшие… Они что чужие что свои — милы и забавны.
Попаданец остановившись в сумрачном коридоре, зажмурившись, представлял себе, знакомый и незнакомый дом… Нет —только мутноватые расплывчатые картинки -как воспоминания о снах. Вроде и помниться, а вот что именно -толком не сообразишь. Пока сам не увидишь своими глазами — не сложиться картинка!
«…И может Белякова сидит у сестры — сам посмотрю на предмет любви господина Сурова…»
Ну да — если повезет — узнает -так ли хороша эта юная госпожа? Он видел ее глазами Сурова — теперь посмотрит своими. Да — посмотрим — такая ли она красивая как думал сгинувший хозяин его плоти?
— Суров, дружище! — подбежал к нему его одноклассник и приятель Осинин. — Куркин сейчас плюнул в карман инспектору… Ха-ха-ха!
«Глупые ведь как пробки!» — мысленно произнес попаданец, инстинктивно-презрительно глядя на суетящихся друзей и однокашников. Ведут себя как… дефективные пэтэушники какие-то! «Историческая Россия!» Интеллигенция мать ее! Великая русская интеллигенция! «Как упоительны в России вечера! Как восхительна в России ветчина!»
Куркин, тоже одноклассник Сергея, великовозрастный тощий парень, должно быть одичавший за свое долголетнее пребывание в пансионе, между тем зажав рот чтоб не заржать в голос, выбежал в коридор и, завидя «Брызгуна», бросился к нему;
— Симеон Акакиевич, вы нынче ночной?
— Нет, — ответил Быков, пугливо озираясь по сторонам, как заяц.
— Так позвольте мне слопать ваш вечерний чай и булку…- беспардонно изрек «камчадал»
— Нет, мне! Нет, мне! — раздались голоса подоспевших пансионеров.
Быков, окруженный подростками, краснел и смущенно моргал, не зная, что делать,
— Што это вы, коспода, точно дети? — говорил он, неловко усмехаясь. — Пгаво, смесно… Ну, хогошо… Ну, пусть… Бегите —так и пыть!
— Его кукарекство обещал мне! — возгласил Куркин и захрюкал при громком смехе окружающих.
Сергей сделал десять концов и еще десять, а билета не приносили. Попаданец заглянул на большие часы, висевшие в рекреационном зале. Было половина четвертого: оставалось только полчаса до обеда. Он сморщился и пошел к парадной лестнице — солидной и мраморной. Там он облокотился на перила и с нетерпением ждал, когда опять появится Блошкин с билетами. Мимо него то и дело пробегали по лестнице гимназисты в шинелях и уставных фуражках и с довольными лицами; он провожал их завистливым взглядом.
— Прощайте, господин Суров! — крикнул четвероклассник Князев, хорошенький мальчик, с ясными глазами и ямочками на щеках. Мечта педофила, мля!
Сергей посмотрел на его веселую улыбку сияющее лицо и угрюмо промолчал.
И подумал что навести их город и гимназию какой-нибудь знатный содомит как тут говорили (черт -как того великого князя звали который своих гренадеров сношал?) — определенно забрал бы к себе юное создание под каким-нибудь предлогом.
Проковылял по лестнице местная достопримечательность — дважды второгодник Лямкин — по имени отчеству Петр Авенирович, сутуловатый, какой-то старообразный, с изжелта-вялым лицом. Он учился скверно и отвечал уроки так медленно и уныло, что учителя теряли терпение и ставили ему двойки. Нездоровый, малокровный, мрачный, с больным желудком, он сидел вечно без отпуска, принимая наказание с тупой покорностью. На этот раз его каким-то чудом отпустили домой. Отчего то его прозвали «Россомаха» — припомнил попаданец на миг представляя себе голливудского одноименного мутанта. Тут слава Богу о такой гадости не знали — но чем-то Лямкин на него смахивал — корявой фигурой и внешностью видимо. Но ничего от этого северного зверя в честь коего и прозвали в нем не было… Не боец, не драчун не злюка…
«Даже и этот вот тупица идет в отпуск!» —с досадой подумал попаданец, провожая глазами сгорбленную фигурку «Россомахи»
— Дружище Суров, до свиданья! — крикнул толстяк Палинецкий, одноклассник и приятель Сергея. — Иду в отпуск: как говорят немцы «Маус-маус ком хераус!»* Нынче буду на именинах: имею намерение нализаться. Пожелай успеха… Адью! Тут кстати Курилов свежий куплет сочинил!
Я сидел над Цицероном,
Этим старым хвастуном:
Все во мне стояло колом,
Все пошло в башке вверх дном!
Переводишь, переводишь, —
И бессмыслица всегда!
Многих слов ведь не находишь
В словаре-то никогда.
— Здорово, а? Хлестко? Точно про меня писал! Ну, прощай друг любезный! «Утопну в горьком питии!» — как предки говорили!
— Экая довольная рожа! — процедил сквозь зубы попаданец, провожая однокашника завистливым взглядом.
— Суров, объясните мне, пожалуйста, «пифагоровы штаны»? — попросил невзрачный третьеклассник Воронин, хромавший по математике,
— Убирайтесь к черту с вашими дурацкими штанами! — огрызнулся попаданец. Простейшие же вещи! У вас голова на плечах -милейший или что? Самовар дырявый?
Впрочем, ему сейчас же стало жаль этого мученика геометрии; но Воронин успел уже обратиться с той же просьбой к семикласснику Марунову, который снисходительно объяснял ему теорему.
Блошкин снова явился и занял свое место около двери. Группа старших тут же окружила его и начались шуточки да прибаутки. Пансионеры любили от скуки послушать его россказни о службе — о турецкой кампании, об усмирении поляков, а еще -побеседовать с ним ради смеха о разных научных и философских вопросах. Как бы сказали в его время — прикалываясь над недалеким мужиком-простолюдином. Эти беседы они с подачи Березина называли «тускуланскими». (Суров никак не улавливал смысла — в этой области у него были провалы -а может и у реципиента. Но что-то античное наверное*)
— Вот ученые люди пишут, будто Луна Землю притягивает, — говорил Блошкин медленно и серьезно, между тем как в глазах его прыгал хитрый бесенок. — Правда это, господа химназисты?
— Правда, господин генерал, правда… -хихикали недоросли. Истинная правда!
— То-то замечаю я, как месяц взойдет, так меня словно потягивает да шатает..
— Куда ж тебя шатает то, Аристотель ты наш красноносый? — спросил длинный семиклассник Вознесенский, поповский сын, прозванный вполне традиционно — «Каланчой».
— Да известное дело — к бутылочке! — улыбался в ответ старый солдат.
Серые куртки похохатывали, а Блошкин самодовольно поглаживал свои смешные усы.
(У него ведь две георгиевских медали, вспомнилось Сергею, и рана от турецкой пули, скользнувшей по ребрам…)
— Ты расскажи-ка нам про полячек, как ты с ними хороводился, — осведомился между тем шестиклассник Стаменов, гниловатый довольно таки тип, приносивший в гимназию похабные картинки — скверно отпечатанные — как помнил реципиент. — У тебя сколько любовниц-то было?
— Про полячек! Про полячек! -зажужжала общественность.
Парни хохотали, предвкушая нечто пикантное, Блошкин лукаво прищурил глаз.
— Полька — это, я вам скажу, самая что ни на есть… —тут он, к удовольствию обладателей серых курток, ввернул крепкое слово. Как есть б……! То есть настоящая б… Правда —она егозит только, а чтобы настоящего чего… Но ежели притиснуть ее в амбаре скажем -то сильно кочевряжиться не будет!
Раздался громкий звонок, призывающий к обеду. Попаданец двинулся вместе с другими в гимназическую столовую. Он не имел аппетита оттого сегодня почти ничего не ел, еще удивляясь, как другие могут уплетать казенную жратву за обе щеки. Вот Куркин заключил перед обедом пари, что съест восемь котлет, — и съел -под громкие ругательства тех, кто опрометчиво отдал ему из глупого азарта свои порции. Попаданец поморщился — жрать казенные помои как не в себя…
Он представлял себе, что в это самое время обедают его домашние, потребляя вкуснейшие блюда приготовленные приходящей кухаркой Аннушкой и злился, что должен сидеть здесь, в казенной столовой, среди таких болванов, как Чусков, Стаменов, Куркин; слушать глупые разговоры, видеть все те же серые куртки, вицмундиры начальства и жалкие фигуры воспитанников, оставленных без обеда: они стояли у стенки и смотрели голодными глазами на трапезничающих.