— Спроси-ка у нашего гостя, как это он смог не заметить стотысячную армию, — уже с угрозой в голосе поинтересовался Шуйский, пристально всматриваясь в пленника. — Даже ночью.
Человечек побледнел от ужаса, чувствуя приближающуюся грозу воеводского гнева, но послушно перековеркал немецкие слова Сайласу.
Не зная, что ответить, тот только развел руками.
— В погреб его, в железа! — неожиданно закричал воевода, краснея лицом. Вены у него на шее и лбу вздулись синими веревками, и Шуйский стал по-настоящему страшен. — Запорю, запытаю, сволочь!
Он еще долго кричал, когда Сайласа уже волоком тащили в погребицу под крепостной стеной, потом резко повернулся и ушел в свои покои, сильно хлопнув дверями.
Когда лорда втолкнули в его новую тюрьму, он сначала ничего не мог разглядеть в затхлом, сыром помещении. Пахло подгнившим зерном и мышами. Наконец его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть погреб. Нюх его не обманул, судя по всему, раньше здесь хранили провиант. На полу остались одинокие зерна, выпавшие когда-то из складируемых здесь мешков. Поэтому вопрос о мышином запахе отпадал сам собой. Еще Бонсайт обнаружил другого постояльца в этом замечательном помещении. У самой стены на куче соломы лежал человек, закованный в цепи.
— У меня, кажется, дежавю, — пробормотал себе под нос лорд. — Опять цепи, солома и замок на дверях. Эй, приятель! — позвал он своего товарища по несчастью.
Тот не пошевелился. Тогда Сайлас подошел поближе и потряс пленника за плечо. Лежащий застонал.
— Эй! — еще раз позвал его Бонсайт, пытаясь повернуть человека к себе лицом. Тело безвольно перевернулось, и лорд чуть не закричал от неожиданности. На него смотрело окровавленное, обезображенное лицо.
— Боже мой, — прошептал он. — Боже мой!
Раненый опять застонал и с трудом открыл один заплывший глаз.
— Я ничего не знаю, — проговорил он разбитыми, запекшимися губами по-немецки.
— Кто вы? Что с вами здесь делают? — спросил пораженный увиденным Бонсайт.
— Вы говорите по-немецки? — удивился его собеседник, пытаясь приподняться на своем ложе. — Вы не из этих дикарей. Они схватили меня недалеко от города, мы шли в разведку… Я нанялся к полякам… У меня семья, дети. Их нужно кормить. Я сам из Нюрнберга…
Раненый путался в словах, временами забывался, тогда его взгляд становился тяжелым и пустым. Но из его прерывистого монолога Сайлас понял, что он был немецким наемником на службе у польского короля Стефана Батория. Что они успешным маршем прошли по русским землям, взяв множество городов и пригородов. Единственное, что мешало победоносному походу, — это то, что местные жители сжигали свои поселения, уничтожали запасы продовольствия и уходили в Псков. Но Баторий надеялся, что город не окажет значительного сопротивления и его удастся взять с первого же штурма. Тогда вопрос с продуктами питания и фуражом разрешится сам собой. Он в конце августа подошел к реке Черёхе и встал там лагерем. Собеседник Бонсайта вместе с тремя товарищами был послан на разведку. Но русский отряд заметил их. Трое товарищей немца были убиты на месте, а сам он взят в плен.
— Вы не представляете, что мне пришлось пережить! Эти дикари — просто звери. Я же ничего против них не злоумышлял. Я солдат, я выполнял приказ!
Слезы потекли по грязным щекам пленника.
«А что он хотел, — подумал про себя лорд. — Это средневековье, если бы кто-нибудь из русских попал в плен к полякам, вряд ли бы с ним обошлись лучше. Разве что здесь все-таки стационарные условия, а поляки с собой весь пыточный арсенал таскать не могут. Хотя это наверняка компенсируется богатой фантазией». Но вслух он ничего не сказал, поскольку видел, что его товарищу по несчастью и без того плохо. Он был сильно избит, руки были вывернуты в плечах после пытки на дыбе, ноги раздроблены. Он был не жилец и сам прекрасно понимал это.
— Я уже мечтаю о скорой смерти, — прошептал немец. — Только семью жаль. Они завтра меня казнят. А может, подождут, пока тебя будут обрабатывать. Тогда мне придется ждать еще несколько дней, — с тоской произнес умирающий. А потом с неожиданной силой и злостью добавил: — Зачем только дьявол принес тебя сюда! Я бы мог уже завтра быть мертв!
Он заплакал и опять отвернулся к стене. Сайлас отошел к противоположной стенке и, собрав в кучу разбросанную по полу солому, уселся на импровизированный тюфяк. Он был опустошен, и думать ни о чем не хотелось. Он не мог представить себе завтрашний день, когда его будут ломать и мучить в надежде получить от него какую-то неведомую информацию, дать которую он при всем желании не мог. Челнок остался под стеной, там, где его схватили. Сайлас старался не думать об этом. Что сделано, того не переделаешь. Лорд забылся тяжелым сном, сквозь дрему ему казалось, что он слышит знакомые голоса, и сам отвечал им. Здесь были и рыжий, и Тюржи, и дон Толомео, и множество, множество других. Наконец он услышал голос своей главной мучительницы — Эллины. Вдруг в его руку впилась игла, зажужжал анализатор. Сайлас отрыл глаза и чуть было не бросился бежать, не сознавая, куда и зачем. Над ним склонилось лицо из его кошмара. Эллина смотрела на дисплей анализатора стандартной аптечки. Такая же была испорчена водами Темзы в далеком Лондоне.