— Эй, — крикнул он в направлении открытой двери. — Этот окочурился. Брать другого?
— Насчет него приказа не было, — донеслось от дверей. — Сбегай узнай.
Парень досадливо сплюнул и, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на Бонсайта, вышел на освещенную ярким солнцем улицу, захлопнув за собой низкую дверцу.
Прошло какое-то время, за которое лорд пытался настроить себя, что буквально через несколько часов он окажется в том же плачевном положении, из которого его товарищ по несчастью столь удачно отбыл в мир иной. На минуту ему в голову пришла мысль о самоубийстве, но была отброшена за отсутствием возможности к исполнению. Максимум, что он мог сделать, это перегрызть себе вены, а к такому подвигу не был готов даже славнейший из Бонсайтов. Поэтому он просто сидел и ждал, надеясь, что умрет быстро, не выдержав истязаний. Куда было до русских умельцев блаженной памяти владетельному Хьюго, игравшему в средневекового феодала в далеком будущем. Его мальчики были просто дети по сравнению с русскими заплечных дел мастерами. Особенно учитывая, что шла война, а Сайласа подозревали в шпионаже.
Дверь открылась, и в нее, согнувшись в три погибели, вошел не давешний парень, а толмач. Сайлас воспринял это как благоприятный знак, хотя и насторожился.
— Пошли, — коверкая язык, сказал вошедший. — Воевода хочет говорить с тобой.
Они вышли на двор, и лорду пришлось остановиться и простоять несколько мгновений с закрытыми глазами, яркий свет после тьмы погреба буквально ослепил его. Толмач покорно ждал, пока Бонсайт придет в себя, но один из стражников нетерпеливо подтолкнул лорда в спину.
Поднявшись по широкой каменной лестнице, Сайлас в сопровождении стражи и толмача очутился в прохладном полутемном помещении. Очередная смена света и тени привела к тому, что он опять почти ослеп. Он чувствовал, что они поднимаются по лестнице и проходят по длинному коридору. Сайлас немного освоился с освещением, только когда они достигли конечной цели своего путешествия. Он находился в большой богато убранной зале. Вдоль стен стояли деревянные лавки и сундуки. На них сидели богато и тепло, несмотря на жаркую погоду, одетые бородатые люди. На широких подоконниках, покрытых парчовыми и бархатными тканями, были расставлены золотая и серебряная посуда, драгоценные безделушки и прочая дребедень. За столом, уставленным блюдами с разнообразными кушаньями, восседал сам воевода. Несмотря на свой страх и нервное напряжение, Сайлас почувствовал, что у него забурчало в животе. Он уже и не помнил, когда последний раз ел. А уж если иметь в виду нормальный завтрак или обед — так и вообще.
Воевода хмуро посмотрел на лорда, продолжая что-то методично пережевывать.
— Ну что, мил человек, не надумал правду рассказать? — спросил он, проглотив кусок. — Я думаю, что судьба твоего земляка должна была тебя чему-нибудь научить.
Толмач затараторил, переводя.
— Мне нечего сказать, кроме того, что я уже говорил, — сглатывая слюну, отозвался Сайлас. — Я говорил правду.
Воевода, выслушав перевод, потемнел лицом, но, сдержавшись, сказал:
— Что ж стоишь? Садись за стол, откушай со мной, чем Бог послал.
Сайлас хотел отказаться, но подумав, что на сытый желудок и умирать легче, сел на предложенное место. Подскочил расторопный парень и поставил перед лордом тарелку.
— Бери, не стесняйся, — еще более хмуро предложил Шуйский. Этого толмач переводить не стал, а желая выслужиться, сам положил на тарелку Бонсайта кусок жареной птицы. Лорд оглянулся в поисках столовых приборов, но, не обнаружив таковых, начал есть руками.
Воевода наблюдал за ним тяжелым взглядом, было видно, что в голове у него созрела какая-то мысль и он ждет момента, чтобы обрушить ее на своего пленника.
— Ну что, наелся, что ли? — не выдержав, спросил он.
Сайлас послушно ополоснул руки в поданной полоскательнице и приготовился слушать перевод расположившегося у него за спиной переводчика.
— Ты не можешь не знать, что войска презренного Батория расположились почти под самыми стенами нашего города и готовятся напасть день ото дня. Они пожгли и уничтожили множество наших пригородов и сел. Люди голодают, пороха и фуража не хватает. — Воевода уставился в стол и, будто забыв о собеседнике, говорил сам с собой. — Баторий похваляется, что возьмет Псков за один день! С налету! Если падет город, то проклятому прямой путь дальше — в глубь Руси, до самых южных морей! — Шуйский поднял больные глаза на Сайласа. — Если ты скажешь правду о войске Баториевом — я пощажу тебя! Я осыплю тебя золотом и посажу за свой стол, как кровника! Я вижу, ты не простой воин. Я должен знать правду о грозе надвигающейся! Говори, прошу тебя!