Остальные были не менее колоритны. Рой, механик, невысокий кряжистый мужик лет пятидесяти, с лицом, вечно перепачканным мазутом, пинал гусеницу.
— Ржавый хлам, — пробурчал он. — Молюсь не твоему богу, Фрэнк, а богу карбюраторов, чтоб эта дрянь не встала посреди леса.
Эл, охотник, был молчалив, как и положено человеку его профессии. Он единственный не суетился, а просто стоял чуть в стороне, вглядываясь в серый рассветный сумрак поверх крыш. Тёмные глаза привычно искали движение там, где его быть не должно.
Кевин, самый молодой из нас, лет девятнадцати, нервно проверял застёжки шлема. Это должен стать его первый серьёзный рейд за периметр.
— Мистер Барлоу, а они точно замёрзли? — спросил он, и голос его слегка дрогнул. — Ну, совсем?
Шериф даже не повернулся к нему.
— Они не живые, сынок. Они не чувствуют холода. Но физика, упрямая сука. При минус тридцати любая жидкость, включая ту, что у них в мозгах, превращается в лёд. Они, статуи. Но это не значит, что они не опасны.
— Ну чего, русский, готов к утренней прогулке? — крикнул мне Мэтт, пытаясь перекричать рёв своего «Полариса». — Говорил же, тебе как-то, что в Миннесоте тебе понравится! Почти как в Сибири, только медведи вежливее и зомби более хрустящие!
Я лишь кивнул, опуская забрало шлема. Я проверял, надёжно ли закреплён мой собственный топор и упакована ли аварийная аптечка с обезболивающим. Боль в животе, там, где меня зацепило, почти прошла, но на таком морозе старая рана начинала ныть, напоминая о себе тупой, неприятной болью.
У каждого из нас имелся при себе огнестрел. Я засунул «Глок» во внутренний карман куртки, под разгрузку. Но правила были жёсткими. Шериф Барлоу встал на полозья своего «Ски-Ду» и обвёл нас тяжёлым взглядом.
— Слушайте меня все! И слушайте внимательно!
Его голос не был совсем громким.
— Мы не на охоте. Мы, сборщики утиля. Винтовки и пистолеты, это ваш последний шанс. Не первый. Не второй. А последний. Если я услышу хоть один выстрел, не санкционированный мной, стрелок пойдёт обратно в Фолс пешком. Я понятно объясняю?
Он помолчал, давая словам вмёрзнуть в наше сознание.
— Патроны — это валюта. Это жизнь. А звук выстрела в этой тишине — это колокол, зовущий на обед. Он разносится на мили. Они конечно замёрзшие, но мало ли что? Чего ещё хуже, на него придут живые. А живые сейчас страшнее мёртвых. Работаем тихо. Ломы, топоры, молотки. Эл, ты идёшь впереди со мной. Твои глаза нам нужнее всего. Дэн, Мэтт, Фрэнк, вы ядро, прикрываете друг друга у аптеки. Рой, Кевин, вы на заправке и складе, ваша задача, топливо и инструменты. Рой, ты старший. Кевин, ты делаешь то, что скажет Рой, и не лезешь на рожон. Вопросы?
Вопросов не было.
— По машинам!
Семь двухтактных двигателей взревели, выплюнув в морозный воздух облака сизого, едкого дыма. Барлоу махнул рукой, и мы, один за другим, выехали с площади. Мы двинулись по заснеженной главной улице, мимо гигантского термометра, который показывал что-то около минус двадцати по Фаренгейту (-29°C), мимо тёмных витрин бывших магазинчиков и занесённых снегом домов, оставляя за собой семь глубоких следов на нетронутом снежном покрове.
Дорога на Хейвен-Спрингс вела сначала по тому, что раньше было шоссе № 11. Теперь это являлся просто широкий белый коридор. Мы покинули условный «периметр» безопасности, обозначенный баррикадами из перевёрнутых лесовозов и школьных автобусов, и погрузились в мёртвый мир. Вскоре Барлоу свернул на занесённую лесовозную дорогу, где снег лежал плотным, нетронутым одеялом. Здесь мы выстроились гуськом, держа дистанцию в двадцать ярдов, след в след за шерифом.
Мы мчались через национальный лес Кучичинг. Воздух был сухим и обжигающе холодным. На скорости в сорок миль в час он превращался в физическое препятствие, в стену ледяных игл. Он больно щипал те немногие участки кожи, что остались открытыми, и мгновенно превращал выдыхаемый пар в иней на подшлемнике. Ресницы слипались от льда.
Снегоходы ревели. Их гул был единственным звуком в этом мире, он эхом отражался от заснеженных деревьев, разрывая звенящую, гнетущую тишину. Этот рёв был нашим единственным спутником, нашим щитом от безмолвия. По бокам тянулась бесконечная белая стена сосен, елей и берёз. Ветви низко сгибались под тяжестью снежных шапок, напоминая молящихся гигантов. Временами мы проносились мимо замёрзших болот, где из-под снега торчали мёртвые, скрюченные стволы тама́рака. Пару раз Эл, шедший вторым, указывал рукой в сторону, на снегу виднелись свежие следы оленей или волков. Животные выживали. Это давало странную, извращённую надежду.