Это слово Редькин впервые прочитал в армейской газете перед очередным боем. В газете о ней было написано «белогвардейский ублюдок».
На просьбу бойцов, прочитавших газету, разъяснить, что такое директория, Михаил не задумываясь сказал:
— Вы знаете, что такое в городе дом с красным фона рем у двери?
Красноармейцы отрицательно замотали головами.
— Не знаете? — удивился Редькин. — Да это же самая бесстыдная окова капитализма и всего прочего. Одним словом, дорогие товарищи, — закончил он назидательно, — директория — это всем сволочам сволочь.
Через несколько минут, начиная пристрелку, Михаил сам посмотрел, как поставлена дистанционная трубка, сам проверил наводку и, убедившись, что все сделано так, как передал с наблюдательного пункта командир, поднял вверх руку.
— По белогвардейской рвани, — торжественно закричал Редькин, — и по всем сволочам, а ну, старушка, ахни! — он махнул рукой, первый номер дернул шнур ударника, и «старушка» с шестидюймовым ртом ахнула.
Теперь ждали, что скажет командир. Какие будут даны поправки. Но Алексей почему-то медлил.
В ответ на выстрел начала действовать вражеская батарея. Первый фонтан земли взвился саженях в ста пятидесяти справа, потом снаряды стали ложиться слева и сзади.
Бойцы забеспокоились, полезли в окопчики, стали прижиматься к щитам орудий. Самое страшное в такое время для бойца — безделье. Если бы орудие стреляло, была бы надежда, что их снаряды попадут в неприятеля раньше, чем прилетит вражеский снаряд. Притом во время стрельбы людям нужно внимательно слушать команду, подносить снаряды, прицеливаться. Теперь же все мысли бойцов сводились только к одному: попадет следующий снаряд в батарею или пролетит мимо?
Только один командир орудия невозмутимо сидел на пеньке, и Михаил, не отходя от телефона, доедал оставленный от обеда кусок хлеба, запивая водой из горлышка железного чайника.
Вскоре поступила команда с уточненным прицелом, и после второго пристрелочного выстрела, батарея один за другим сделала несколько залпов. Теперь неприятельские пушки больше не стреляли, и батарея перенесла огонь на живую силу противника.
Через некоторое время послышалось красноармейское ура. Пошла в атаку красная пехота. Белые покатились назад.
Но много еще тяжелых боев предстояло красным бойцам. После того, как директория была заменена Колчаком, им пришлось еще раз отступать почти до самой Волги. Враг был силен. Он опирался на активную помощь мировой буржуазии и многочисленные контрреволюционные силы внутри России. Не раз еще бросались белогвардейцы в яростные атаки, надеясь разгромить Красную Армию. Но то, что произошло на Восточном фронте осенью 1918 года, не могло уже быть ликвидировано никакими усилиями.
Глава пятнадцатая
Еще в Революционно-военном Совете республики Ершова предупредили о трудностях с продвижением поездов. Теперь он убедился в этом на практике. Хотя он и ехал в скором поезде особого назначения, но так же, как и все поезда, он шел с бесконечным числом больших и малых остановок. Стояли на станциях, на разъездах и на перегонах. То были неисправны пути, то в тендере не оказывалось угля или воды, то не хватало какого-то сигнала будочника, ушедшего со своего поста, а иногда стояли вообще неизвестно почему.
— Контры! Будь они прокляты. В Чеку их надо, подлецов, всех! — кричали железнодорожники из состава бригады поезда. — Сколько доказывали, не доедем до станции.
Да разве их перекричишь? «Доедете! Хватит разговаривать, езжайте и все». Вот те и доехали.
Часто на станциях заявляли:
— Этот поезд отменен, вылезайте.
— Почему отменен? Кем отменен? — Добиться ответа было невозможно. Отменили и баста.
Ершов вместе с ехавшей с ним группой военных не раз пытался ускорить продвижение, но это ему почти не удавалось. В начале он ходил к железнодорожным начальникам, требовал, уговаривал, доказывал. Потом стал вызывать их к себе. Но чем дальше, тем больше убеждался, что уговорами поправить дело нельзя, что среди железнодорожного начальства засели саботажники и явные предатели.
На одном из крупных железнодорожных узлов. Ершов, пригласив с собой ехавшего в соседнем купе чекиста, пошел с ним в депо, чтобы переговорить с рабочими-железнодорожниками. Еще два дня назад, беседуя с чекистом, Ершов обратил внимание на его щеку, затянутую широким синим рубцом и на вытекший левый глаз. Разговаривая с чекистом, Ершов вспомнил рассказ Алешиного дедушки, видевшего в казачьей станице, около Челябинска, самосуд местных заправил над тремя станичниками и двумя рабочими. Решив проверить свое предположение, Ершов спросил: